Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 114 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

Романов сидел неподвижно, держа руку Очков, и чувствовал, как его пульс становится ровнее, как его дыхание становится глубже, как его тело возвращается к жизни. Смотрел на темноту, на глину, которая была их домом, и знал, что они выживут. Они выживут, потому что у них есть друг друга, и потому что они не бросят тех, кто ранен.

Пальцы сжали руку Очков, и он прошептал в темноту:

— Ты слышишь меня? Ты не один. Мы — здесь. Мы — твоя земля.

Серый свет, пробивавшийся сквозь щели в брезенте после обстрела, падал на глиняные стены блиндажа бледными, призрачными полосами, которые дрожали от ветра, как живые, и в этом свете каждый комок глины, каждая пылинка казалась выпуклой, осязаемой, как старая карта, на которой были нанесены все раны этого мира. Запах кордита и пыли всё ещё висел в воздухе, смешиваясь с запахом сырой глины и пота, создавая густой, удушливый коктейль, который оседал на языке горьким, металлическим привкусом, как старая кровь, которая не уходит даже после дождя. Влажность оседала на стенах, и капли воды падали с брезента с ровным интервалом — кап, кап, кап, — создавая звуковой фон, который был единственным, кроме дыхания пяти человек, сидевших в темноте, как тени, которые не знают, куда исчезнуть.

Романов сидел на перевёрнутом ящике, чувствуя, как доска впивается в ягодицы через ткань формы, как холод проступает сквозь неё, заставляя мышцы напрягаться, как боль в левом колене отдаётся глухой волной, которая пульсирует в такт с сердцебиением. Пальцы его сжимали край ящика, и доска была холодной, с занозами, которые впивались в кожу, оставляя белые следы, и он чувствовал каждую из них, как чувствовал каждое биение своего сердца, которое постепенно замедлялось, возвращаясь к нормальному ритму после взрыва. Пот стекал по спине, смешиваясь с грязью, и форма прилипала к коже, как вторая кожа, холодная и влажная, и в этом влажном холоде было что-то успокаивающее, как напоминание о том, что он жив.

Правая рука, лежавшая на колене, начала пульсировать — тупая, ноющая боль, которая разливалась от локтя к запястью, как застоявшаяся вода, и Романов опустил глаза, увидев тонкую красную полосу, которая шла от кисти к локтю, оставляя за собой тёмные капли крови, которые уже начали застывать на коже, превращаясь в чёрные, почти незаметные точки. Царапина — глубокая, с рваными краями, оставленная осколком бетона или гвоздём, который торчал из бруствера, — была длиной с палец, и из неё сочилась кровь, горячая, яркая, которая светилась бы в тепловизоре, как маяк, если бы она была видна с неба.

Кеды, сидевший в своей нише, подался вперёд, и его пальцы, дрожащие, с длинными ногтями, потянулись к Романову, и в его глазах мелькнула тревога, смешанная с желанием помочь.

— Степаныч, — сказал Кеды, и голос его был тихим, с ноткой беспокойства. — Дай я перевяжу. У меня есть бинт в аптечке.

Романов поднял голову, и в его взгляде была та же холодная уверенность, что и всегда, но в ней появилась новая нота — предупреждение, как у человека, который знает цену каждому действию. Пальцы его сжали край ящика, и доска скрипнула под его весом, когда он покачал головой.

— Не надо, — сказал Романов, и голос его был ровным, как сталь, которая не гнётся. — Не светиться. Кровь — горячая. Бинт промокнет — станет виден в тепловизор.