Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 113 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

Глоток. Второй. Третий. Очки глотал с трудом, как будто каждое движение горла требовало усилия, но он глотал, и его дыхание становилось глубже, ровнее, и звон в ушах начал стихать, превращаясь из пронзительного визга в тихий, постоянный гул, который был похож на шум моря в раковине.

— Спасибо, — шепнул Очки, и его голос был почти неслышным, как дыхание, которое вырывается сквозь зубы, но Романов услышал его, и в его груди шевельнулось что-то тёплое — не надежда, а холодное облегчение, которое приходит, когда ты знаешь, что человек, которого ты держишь за руку, возвращается к жизни.

Кружка опустела, и Романов убрал её, чувствуя, как тепло от чая разливается по его собственным пальцам, как запах травяного настоя смешивается с запахом сырости и пота, создавая странный, почти уютный коктейль, который напоминал о доме, которого уже не было. Положил руку на плечо Очков, и его пальцы были твёрдыми, но осторожными, как у человека, который знает цену каждому прикосновению.

— Отдыхай, — сказал Романов, и голос его был ровным, как дыхание. — Я посторожу.

Сидя на корточках, чувствуя, как глина давит на колени, как холод проступает сквозь ткань формы, как боль в левом колене отдаётся глухой волной, которая пульсирует в такт с сердцебиением. Смотрел на Очков, на его глаза, которые закрылись, на его дыхание, которое становилось ровнее, на его лицо, которое перестало быть бледным, и в его памяти всплыл 2003 год — осень, мокрая глина, которая пахла кровью и дымом. Тогда он тоже лежал на земле, и его уши заливало звоном, и он не слышал ничего, кроме собственного пульса, который бился в висках, как молот. Три дня он не слышал — ни голосов, ни выстрелов, ни свиста снарядов, только звон, который был таким громким, что казалось, он разрывает череп изнутри. Потом звон стих, превратившись в тихий, постоянный гул, который остался с ним навсегда, как шрам, который не заживает.

Вспоминая, как его товарищи держали его за руку, как они поили его водой, как они говорили с ним, хотя он не слышал их, и как он чувствовал их присутствие, которое было теплее, чем одеяло, которым они укрывали его. Он выжил тогда. И Очки выживет сейчас, потому что он был рядом, и он не даст ему умереть.

Пальцы сжали плечо Очков, и он почувствовал, как его дыхание становится глубже, как его пульс становится сильнее, как его тело принимает тепло, которое он даёт ему. Смотрел в темноту, в которой уже не было страха, а была только тишина, которая была наполнена их дыханием, их присутствием, их жизнью.

Кеды сидел в своей нише, и его голос разорвал тишину — тихий, с ноткой беспокойства:

— Степаныч, он будет жить?

Романов повернул голову в сторону голоса, и его голос был ровным, как сталь, которая не гнётся:

— Будет. Он сильный. Он — наш глаз. Он не может умереть.

Слова повисли в воздухе, осели на глиняных стенах, смешались с запахом чая и пыли. Кеды замолчал, и его дыхание стало ровнее, как у человека, который услышал то, что хотел услышать.

Бух сидел в своей нише, и его пальцы сжимали блокнот, и он не писал, а просто сидел, глядя в темноту, и в его взгляде была та же уверенность, что и у Романова. Дед кашлянул тихо, почти беззвучно, и затих.

Тишина снова стала плотной, как вата, и в ней слышно было только, как капли воды падают с брезента — кап, кап, кап, — как где-то далеко гудит артиллерия, которая была настолько далёкой, что казалась частью фона, как шум крови в собственных ушах.