Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 144 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

Голос Кеды раздался из темноты, тихий, с ноткой сомнения, которая прорывалась сквозь попытку сохранить спокойствие:

— Степаныч, а если они атакуют снова? Если они пошлют ещё дронов? С ИИ?

Романов повернулся к нему, и его взгляд был холодным, как сталь, но в нём появилась новая нота — уверенность, которая приходит с опытом, когда ты знаешь, что делать в любой ситуации, и его голос был ровным, как дыхание:

— Мы встретим их. У нас есть патроны, есть сеть, есть земля. Мы — часть земли. Если они придут — мы будем прятаться, мы будем стрелять, мы будем ждать. Но мы не сдадимся.

Пальцы его сжали край ящика, и он поднялся, чувствуя, как глина прилипает к его подошвам, как боль в левом колене отдаётся привычной волной, и его голос стал командным, как приказ, который не обсуждается:

— Дед — ты с Кеды латайте сеть. Кевлар и проволока у Буха. Очки — ты на бруствере. Смотришь в небо. Бух — ты распределяешь воду и патроны. Я — проверяю позиции. У нас есть четыре часа. Используем их.

Тела начали двигаться, и шаги были бесшумными, как у теней, которые скользят по земле, не оставляя следов, и каждый из них знал свою задачу, потому что они уже делали это раньше, и они делали это вместе. Романов стоял у входа, чувствуя, как глина прилипает к его подошвам, как холод проступает сквозь ткань формы, как боль в плече становится привычной, как запах гари и сырой глины смешивается с запахом пота и крови, создавая густой, удушливый коктейль, оседавший на языке, как горечь.

Серое небо было пустым, но в этой пустоте чувствовалось что-то, как затишье перед бурей, когда ветер стихает, и тишина становится плотнее, чем глина, чем сама земля, которая окружает их со всех сторон. Знал, что они вернутся, что дроны снова заполнят небо, и что они должны быть готовы. Но сейчас, в этот момент, они были живы, они были целы, и у них был план.

— Четыре часа, — сказал Романов, и голос его был ровным, как сталь, которая не гнётся. — Мы успеем. Мы — земля. Мы — глина. Мы — невидимы.

Тишина снова стала плотной, как глина, и в ней слышно было только, как ветер шуршит по сухой траве, как где-то далеко гудит артиллерия, которая была настолько далёкой, что казалась частью фона, как шум крови в собственных ушах. Руки начали работать, и сеть натягивалась, и патроны пересчитывались, и вода распределялась, и они ждали, готовясь к тому, что небо снова наполнится гулом.

Глина под ногами хлюпала влажно, когда Романов обходил позицию, проверяя каждый угол, каждую щель, где могла затаиться угроза, и каждый шаг отдавался в левом колене глухой, пульсирующей болью, которая стала такой же привычной, как звон в ушах, оставшийся после взрыва. Серый свет, пробивавшийся сквозь редкие облака, падал на траншею неровными полосами, и в этом свете тени от обгоревших стволов дрожали, как призраки, которые не знают, куда исчезнуть, и запах гари смешивался с запахом сырой глины, создавая густой, удушливый коктейль, который оседал на языке, как горечь. Взгляд скользнул по брустверу, по мешкам с землёй, по натянутой сети, которая уже была залатана в двух местах, и остановился на Кеды, который шёл вдоль траншеи, и его шаги были неровными, с заметной хромотой на левую ногу, которую он пытался скрыть, перенося вес на правую, но каждое движение выдавало боль, которая проступала в напряжении мышц, в сжатых челюстях, в том, как он избегал смотреть на Романова.