Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 147 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

Взгляд Романова скользил по периметру, проверяя каждый метр глины, каждую трещину, каждую тень, которая могла скрывать угрозу, и его пальцы сжимали автомат, и холод металла проступал сквозь перчатки, когда он делал шаг вперёд, и глина чавкала под его подошвами, оставляя глубокие следы, которые сразу начинали заполняться водой. Ветер касался лица, принося с собой запах гари и сырой земли, и в этом запахе чувствовалось что-то новое — сладковатый, тошнотворный привкус, который он узнал бы с закрытыми глазами, потому что он был запахом смерти, которая уже не была свежей, но ещё не стала частью земли.

Остановился у края воронки, и глина осыпалась под его ногами, когда он наклонился, вглядываясь в чёрный провал, который был заполнен тёмной водой и обломками бетона, и на дне, среди комьев грязи и ржавого железа, лежало тело. Рука его поднялась, жестом останавливая Кеды, который шёл следом, и он сделал шаг вниз, чувствуя, как глина скользит под подошвами, как он спускается в воронку, как запах смерти становится сильнее, смешиваясь с запахом сырой земли и ржавчины, и он подошёл ближе, и его глаза увидели его.

Молодой парень, лет двадцати, с бледным лицом, на котором застыло удивление, как будто он не ожидал, что смерть придёт так быстро, и его глаза были открыты, и они смотрели в серое небо, которое было таким же пустым, как его взгляд. Форма на нём была чужой, с нашивками, которые Романов не узнал, и автомат лежал рядом, его рука всё ещё сжимала цевьё, как будто он пытался стрелять даже после того, как упал. Кровь на его груди была тёмной, почти чёрной, и она запеклась на ткани, создавая корку, которая уже начала отслаиваться, обнажая рану, в которую было трудно смотреть, потому что она была слишком большой, слишком глубокой, чтобы оставить шанс.

Пальцы Романова сжали автомат, и он почувствовал, как холод металла проступает сквозь перчатки, как его дыхание становится ровным, как он смотрит на это тело и не чувствует ничего — ни страха, ни злости, ни жалости. Только холод, который был его защитой от этого мира, который заставлял его видеть в этом парне не человека, а цель, которая была уничтожена, и теперь она лежала здесь, в этой глине, как часть этого ландшафта, как ещё одна воронка, как ещё один обгоревший куст.

Внутренний голос зазвучал тихо, как шёпот, который он не мог заглушить: «Молодой. Двадцать лет. У него ещё не было седины. Но теперь — он часть земли».

Память унесла его в 2003 год, когда он впервые увидел убитого врага — тогда он стоял над телом, и его тошнило, и он не мог смотреть на лицо, на глаза, на кровь, которая была такой же красной, как у него, и тогда он думал, что никогда не привыкнет к этому, что война не сможет убить в нём человека. А теперь он стоял над телом, и его желудок был спокоен, и его мысли были заняты другим — патронами, водой, сетью, дронами, которые могли вернуться в любой момент. Война сделала его таким — пустым, как этот парень, который смотрел в небо и уже не видел ничего.

Голос Романова вырвался из горла, сухой и ровный, как сталь, которая прошла через огонь и не сломалась, и он повернулся к Кеды, который стоял на краю воронки, и его лицо было бледным, с испариной на лбу, и его глаза были широко открыты, когда он смотрел на тело: