Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 145 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

Рука Романова поднялась, и он остановил Кеды жестом, и его голос был ровным, но в нём чувствовалась командная нотка, которая не терпит уклончивости:

— Стой. Что с ногой?

Кеды замер, и его лицо было бледным, с испариной на лбу, которая смешивалась с грязью, оставляя на коже тёмные разводы, и его глаза метнулись в сторону, когда он ответил, и голос его был тихим, с ноткой небрежности, которая была слишком наигранной:

— Ничего, зацепился. Просто зацепился.

Глаза Романова сузились, и он шагнул ближе, и глина чавкнула под его подошвами, когда он остановился напротив Кеды, и его взгляд был холодным, как сталь, но в нём появилась новая нота — настойчивость, которая приходит с опытом, когда ты знаешь, что кто-то врёт тебе, чтобы не обременять:

— Садись. Снимай берцы.

Кеды покачнулся, и его рука сжала автомат, и он попытался сделать шаг назад, но Романов уже протянул руку, и его пальцы сжали плечо Кеды, и он почувствовал, как оно напряглось, как мышцы сократились, как он пытался сопротивляться, но не мог, потому что боль в ноге уже не давала ему стоять ровно. Пальцы Романова нажали на плечо, и Кеды опустился на глину, и его дыхание стало частым, когда он начал расшнуровывать берцы, и его пальцы дрожали, когда он тянул шнурки, и запах крови смешался с запахом пота и грязи, когда берцы слетели, и Романов увидел, как тёмное пятно расплывается по носку, как ткань пропиталась влагой, которая была слишком тёмной, чтобы быть водой.

Голос Романова вырвался из горла, сухой и резкий, когда он опустился на корточки, и глина прилипла к его коленям, и его пальцы коснулись носка, и он почувствовал, как ткань влажная и липкая, и запах крови стал сильнее, смешиваясь с запахом глины и пота:

— Ты ранен! Почему молчал?

Кеды опустил голову, и его плечи дрогнули, и его голос был тихим, с ноткой стыда, которая прорывалась сквозь попытку сохранить спокойствие:

— Я не хотел быть обузой. Я думал, что пройдёт. Что это просто царапина.

Пальцы Романова сжали носок, и он стянул его, и рана открылась — глубокая, с рваными краями, в икре, и из неё сочилась кровь, тёмная и густая, и осколок, маленький, но острый, застрял в мышце, не глубоко, но достаточно, чтобы вызывать боль и кровотечение, и Романов почувствовал, как его собственное дыхание становится ровнее, когда он оценил рану, и его голос был ровным, когда он сказал:

— Ты — не обуза. Ты — часть отделения. Если ты скрываешь рану — ты подводишь нас.

Рука его потянулась к аптечке, которая висела на поясе, и он достал гемостатическую губку — маленькую, белую, в герметичной упаковке, — и разорвал её зубами, и запах стерильного пластика смешался с запахом крови и глины, когда он вытащил губку. Пальцы его сжали её, и он прижал её к ране, и Кеды зашипел, когда губка впитала кровь, и боль стала острее, но Романов не остановился, и его голос был командным, как приказ, который не обсуждается:

— Не двигайся. Дай губке сработать. Через минуту кровь остановится.

Кеды сжал зубы, и его пальцы вцепились в глину, и его дыхание стало частым, но он не шевелился, и Романов чувствовал, как губка начинает действовать, как кровь перестаёт течь, как рана начинает закрываться, и он держал её на месте, считая секунды — один, два, три, — пока не почувствовал, что она прилипла к ране, и кровь остановилась. Пальцы его отпустили губку, и он взял бинт, накладывая его поверх раны, и его движения были быстрыми, но аккуратными, как у человека, который делал это сотни раз, и он затянул бинт, чувствуя, как ткань натягивается, как она закрепляется, и Кеды выдохнул, и его плечи опустились, когда боль стала тупее.