Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 177 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

Пальцы Романова сжали автомат, и холод металла проступил сквозь перчатки, когда он поднял голову, и его глаза увидели их — не точку, не две, не три, а множество, которое заполняло небо, как рой пчёл, как стая птиц, как туча, которая закрывает солнце, и эта туча летела прямо на них, и в её движении была та же уверенность, с какой летит пуля, выпущенная из ствола, который уже знает, где цель. Они шли волнами, по три, по пять, по десять, и их пропеллеры вращались с такой скоростью, что сливались в одно целое, создавая гул, который заполнял всё пространство, как вода, которая заливает трюм тонущего корабля, и в этом гуле не было ничего, кроме смерти, которая летела к ним, чтобы забрать их всех.

Крик вырвался из горла, сухой и резкий, как выстрел, когда рука указала на вход в блиндаж, и тело уже двигалось, потому что знало, что делать, потому что оно училось этому все последние дни, потому что оно выживало именно так:

— В укрытие! Все в блиндаж!

Кеды рванул к входу, и его ноги не дрожали, когда он нырнул в темноту, и его пальцы сжимали автомат, и его дыхание было частым, но ровным, как у человека, который знает, что паника — это смерть. Дед поднялся медленно, опираясь на палку, и его кашель разорвал тишину, но он подавил его, и его шаги были тяжёлыми, но он двигался, потому что знал, что оставаться на открытом месте — это смерть. Бух уже был в блиндаже, и его блокнот был прижат к груди, и его пальцы сжимали ручку, как будто она могла его спасти. Очки лежал в своей нише, и его глаза были открыты, но не видели ничего, и его дыхание было поверхностным, прерывистым, как у человека, который борется за каждый вдох.

Романов стоял у входа, и его тело было напряжённым, как струна, которая готова лопнуть, и его глаза смотрели на небо, где рой дронов рос, приближался, превращаясь из множества точек в множество силуэтов, которые летели прямо на них, и в этом движении было что-то, что было хуже страха, хуже боли, хуже смерти — это была неизбежность, которая приходит, когда ты понимаешь, что не можешь изменить ход событий, но можешь быть готовым к тому, что произойдёт.

Повернулся к группе. Кеды стоял у входа в блиндаж, и его лицо было бледным, с испариной на лбу, с глазами, которые были широко открыты, как у человека, который не спал, который ждал, который боялся, что не дождётся. Бух сидел в своей нише, и его блокнот был открыт, и его пальцы сжимали ручку, готовую записать всё, что произойдёт. Дед стоял у стены, опираясь на палку, и его кашель разорвал тишину, и его выцветшие глаза смотрели на Романова с той же холодной уверенностью, что и всегда. Очки лежал в своей нише, и его грудь поднималась и опускалась, медленно, но ровно, и в этом движении было что-то, что напоминало о том, что он ещё жив, что он ещё борется, что он ещё не сдался.

Романов сжал автомат, и холод металла проступил сквозь перчатки, и он почувствовал, как его сердце бьётся ровно, как метроном, отсчитывающий секунды, и в этих секундах была вечность, которая тянулась от одного удара к другому, как глина, которую месишь руками. Сделал шаг вперёд, к выходу из блиндажа, и его тело выпрямилось во весь рост, и его тень упала на глину, длинная и прямая, как копьё, и его голос был ровным, как сталь, которая прошла через огонь и не сломалась: