Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 178 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

— Я — командир. Я прикрываю.

Слова вырвались из горла, как выдох, и они были правдой, которую он не мог обойти, которую он не мог смягчить, потому что ложь была бы слишком тяжёлой, слишком холодной, чтобы её можно было вынести. Он был командиром. Он вёл их, он учил их, он обещал им, что выведет их живыми. И теперь, когда смерть летела на них со всех сторон, когда рой дронов заполнял небо, когда не было ни времени, ни выбора, ни надежды, он делал то, что должен был сделать. Он прикрывал. Он давал им время. Он умирал, чтобы они жили.

Шаг вперёд. Глина чавкнула под его подошвами, и боль в левом колене отдалась острой волной, которая прошла через всё тело, но он не остановился, потому что остановиться — значит сдаться, а сдаваться он не умел. Его глаза были устремлены на небо, где рой дронов рос, приближался, превращаясь из множества силуэтов в множество смертей, которые летели прямо на него, и в этом движении было что-то, что было хуже страха, хуже боли, хуже смерти — это была неизбежность, которая приходит, когда ты понимаешь, что не можешь изменить ход событий, но можешь быть готовым к тому, что произойдёт.

Внутренний голос зазвучал тихо, как шёпот, который нельзя заглушить: «Я не боюсь. Я уже не боюсь. Я — часть земли». Слова были простыми, но в них была тяжесть, которая ложилась на плечи грузом, как бронежилет, как ответственность, как жизнь, которая была не только его собственной, но и их. Он не боялся. Это было не открытие, а констатация факта, как запись в отчёте, которую он сам себе зачитывал, не испытывая ни гордости, ни сожаления. Страх ушёл. Не сразу, не за один день, но он ушёл, и на его место пришла пустота, которая была хуже страха, потому что она не давала тебе повода прятаться, не давала тебе повода быть осторожным, не давала тебе повода жить. Но эта пустота давала ему другое — она давала ему силу стоять, когда другие падали, она давала ему силу смотреть в глаза смерти, когда другие отводили взгляд, она давала ему силу быть тем, кем он должен был быть.

Кеды крикнул откуда-то из темноты блиндажа, и его голос был хриплым, с ноткой ужаса, который он не мог скрыть:

— Степаныч, ты?

Романов не повернул головы. Его взгляд был устремлён на небо, где рой дронов рос, приближался, превращаясь из множества силуэтов в множество смертей, которые летели прямо на него, и его голос был ровным, как сталь, которая не гнётся, когда он ответил:

— Я прикрываю. Я — командир.

Слова повисли в воздухе, смешались с гулом, который заполнял всё пространство, и в этом гуле слышно было только, как капли воды падают с брезента, как дыхание пяти человек, как хрип Очков, который доносился из ниши, как напоминание о том, что жизнь — это не просто биение сердца, а борьба, которая не заканчивается, пока ты дышишь. Романов сделал ещё один шаг, и его тело было напряжённым, как струна, которая готова лопнуть, и его пальцы сжимали автомат, и он чувствовал, как холод металла проступает сквозь перчатки, как боль в левом колене отдаётся привычной волной, как его собственное дыхание становится ровнее, когда он знает, что делает то, что должен.

Первый дрон врезался в бруствер. Ослепительно-белая вспышка взорвалась перед глазами, и свет был таким ярким, что проник сквозь закрытые веки, оставляя за собой белое пятно, которое медленно таяло, превращаясь в серую муть. Земля дрогнула, и глина взметнулась вверх, как фонтан, и комья грязи и осколки бетона полетели во все стороны, как рой ос, и звук был таким громким, что он перестал быть звуком и стал волной, которая прошла сквозь тело, сквозь кости, сквозь мозг, оставляя за собой только звон, который заполнил всё пространство, как вода, заливающая трюм тонущего корабля. Взрывная волна подняла тело и отбросила его назад, и удар был тупым, тяжёлым, как удар молота, который бьёт по наковальне, и в этом ударе была боль, которая прошла через всё тело, как электрический ток, оставляя после себя только пустоту и темноту.