Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 20 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

Пальцы сжали край нар, и дерево скрипнуло. В камере стало тихо — капли перестали падать, труба забилась, и тишина наступила внезапно, как обрыв звука. В этой тишине Романов слышал собственное сердце — глухие удары, которые отдавались в висках. Считал их — семьдесят в минуту, ровно, без перебоев.

Сосед в соседней камере захрапел — тихо, с присвистом. Сон пришёл к нему, как к ребёнку, который не знает, что ждёт завтра. Романов завидовал ему. Но знал, что сам не уснёт.

В голове крутились обрывки воспоминаний: 2003 год, первый выстрел в тире, когда он промахнулся, и инструктор ударил его по плечу. 2006 год, первая «красная метка», которую он поставил, даже не взглянув на фамилию. 2015 год, последняя проверка, когда он подписал акт списания, который позволил системе закрыть глаза на мелкую кражу.

Теперь его очередь. Он был частью системы, и система его сожрала. Но он не хотел умирать. Он хотел вернуться — живым, с подписью на контракте, которая давала ему право на жизнь. Даже если эта жизнь — в грязи и под пулями.

Открывая глаза, видя серый потолок с трещинами. Одна из них шла от угла к середине, и в её изгибах угадывались очертания траншей — извилистых, глубоких, как те, что он рыл на Кавказе. Пальцы сжимали край нар, и дерево уже привыкло к его руке, приняло форму его пальцев.

Не спал. Но был готов. К завтрашнему дню, к полигону, к передовой. К смерти, которая ждала его там, как ждала всех, кто подписал форму 4-К. Год. Всего год. Он переживёт его. Потому что он — Романов, и он не станет файлом, который стёрли.

Капли снова начали падать — кап, кап, кап, вернувшись с тем же интервалом. Романов насчитал до ста, потом перестал считать.

Смотрел в темноту и знал, что выбор сделан. Не потому, что он хотел его сделать. А потому, что другого не было. Он ехал умирать — но умирать с достоинством, как солдат, а не как заключённый. Система выплюнула его. Но он не даст ей стереть себя.

В груди тяжесть осталась, но она стала другой — не комком глины, а холодным, твёрдым ядром, которое давало опору. Романов закрыл глаза и провалился в сон — без сновидений, только пустота и гул.

Утро ворвалось в камеру серым светом из-под двери. Никаких окон, только тусклый оранжевый отблеск, который медленно наливался белизной, когда за стенами начинался день. Запах хлорки и сырости за ночь въелся в волосы, в одежду, в кожу — казалось, что этот запах стал частью тела, как собственный пот. Вентиляция гудела ровно, с тем же монотонным гудом, что и кондиционер в старом кабинете, и этот звук был единственным, кроме редких капель из трубы — они упали ещё три раза за ночь, потом труба забилась окончательно, и наступила тишина.

Деревянные нары под ним скрипнули, когда он сел. Доска была холодной, с занозами, которые впились в ладони, когда он опёрся на них. Пальцы затекли, и в суставах появилась тупая боль — от долгого сжатия, от напряжения, которое не отпускало всю ночь. Романов разжал кулаки, посмотрел на ладони — на них остались красные полумесяцы от ногтей, которые медленно бледнели, уступая место нормальному цвету кожи.

Встал. Левая нога затекла, и при первом шаге боль в колене отозвалась острой волной, заставив приостановиться, переждать, пока мышцы привыкнут к весу. Сделал два шага, три — хромота стала менее заметной, но в икре осталось напряжение, как от долгого стояния в сапогах.