Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 22 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

Пальцы двигались медленно, с усилием. Чернила впитывались в бумагу, оставляя чёткий след, который не стереть, не смыть. Каждая буква была как удар молотка по пальцам — «о», «м», «а», «н», «о», «в». Он писал свою фамилию, которую подписывал на сотнях документов, но сейчас она казалась чужой, принадлежащей не ему, а системе.

На последней букве ручка дрогнула — чернила кончились, и остриё прочертило бледную полосу. Романов нажал сильнее, продавливая бумагу до белого слоя, оставляя вдавленный след, который не сотрётся. Закончил, отложил ручку. Ручка стукнула о пластик с глухим звуком, и этот звук был похож на звук падающей гильзы.

Следователь взял бланк, проверил подпись. Кивнул, достал из ящика стола печать — металлическую, с гербом Империи, с деревянной ручкой, которая была отполирована до блеска от долгого использования. Приложил печать к нижней части листа, надавил. В кабинете раздался сухой щелчок — и на бумаге остался чёткий оттиск, с текстом, который гласил: «Императорский Генеральный Штаб. Принято».

Следователь убрал печать в ящик, закрыл его на ключ. Поднял глаза на Романова, и в его взгляде мелькнуло что-то — не сочувствие, не насмешка, а просто усталость, как у человека, который делает одно и то же каждый день.

— Подпись, — сказал он. — Печать. Контракт вступил в силу с момента подписания. Ты теперь — собственность Императорского Генерального Штаба до 2025 года.

Романов смотрел на бланк, который следователь положил в папку. Бумага была белой, но на ней уже стояла его подпись, и эта подпись означала год на передовой. Год в грязи, под пулями, под визгом дронов. Год, после которого он либо вернётся, либо останется в земле, которая пахнет селитрой и кровью.

— Я понимаю, — сказал Романов. Голос его был ровным, без эмоций, как у следователя.

Следователь закрыл папку, застегнул кнопку, положил в портфель. Поднялся — кожаное кресло скрипнуло, и этот звук был мягким, солидным, как в дорогом автомобиле.

— Выходи, Романов, — сказал он. — Там — автобус. Тебя повезут в мобилизационный центр. Завтра в шесть утра — полигон.

Романов поднялся. Стул скрежетнул по линолеуму, и этот звук был похож на треск ломаемой ветки. Ноги затекли, и левая нога отозвалась болью в колене, когда он перенёс вес. Сделал шаг к двери, остановился на пороге.

Повернулся к следователю. Тот стоял у стола, поправляя воротник кителя. Свет лампы падал ему на лицо, делая его бледным, безжизненным.

— Я запомню твоё лицо, — сказал Романов. — И когда-нибудь я вернусь.

Следователь улыбнулся — той же беззубой, холодной улыбкой, что и вчера.

— Запоминай, — сказал он. — Оно тебе не пригодится.

Романов вышел. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком, и замок защёлкнулся автоматически. Запах хлорки и освежителя ударил в нос, перебивая запах дорогого одеколона, который остался в кабинете.

Коридор был пуст. Лампы дневного света гудели ровно, без перебоев, выбеливая стены и пол. Шаги по линолеуму отдавались эхом, многократно усиленным бетонными стенами. Романов шёл к выходу, не оборачиваясь. Смотрел прямо перед собой, на железную дверь в конце коридора, которая вела на улицу.

На выходе — доводчик зашипел, когда он толкнул дверь. Свет хлынул с улицы — серый, без солнца, но ослепительный после полумрака кабинета. Романов прищурился, чувствуя, как зрачки сужаются, как в глазах появляется резь от яркого света.