Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 24 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

Заляпанное грязью стекло пропускало свет, но искажало его, разбивая пейзаж на жёлто-зелёные пятна. Поля сменялись лесополосами, лесополосы — пустырями и редкими деревнями. Всё выглядело плоским, выцветшим, как старая фотография. Романов смотрел на проплывающие мимо берёзы — они росли неровными рядами, как солдаты в шеренге, и их листья дрожали от ветра, создавая мелкую рябь, которую стекло превращало в размытые мазки.

Автобус трясло на ухабах — подвеска скрипела, и металлический звон разносился по салону. Каждое сотрясение отдавалось в левой ноге, и боль в колене пульсировала в такт с движением, как второй пульс. Романов вжался спиной в пластик сиденья — он был тёплым, с микроскопическими выбоинами, которые оставляли следы на коже через ткань рубашки. Ладони лежали на коленях, сжатые в кулаки, но пальцы постепенно разжимались, привыкая к вибрации.

Рядом сидел молодой парень. Лет двадцати пяти, с испуганными глазами и мелкой дрожью в пальцах, которые сжимали край сиденья так сильно, что побелели костяшки. Лицо было бледным, с тёмными кругами под глазами — не спал несколько дней, а может, недель. Короткая стрижка, неаккуратная, с неровными краями — постригли в камере, как всех перед отправкой. Запах от него — дешёвого мыла, пота и страха — смешивался с общим амбре автобуса, создавая плотный, удушливый коктейль.

В салоне сидело ещё человек двадцать. Все — в гражданской одежде, все — с пустыми глазами, которые смотрели в никуда. Кто-то спал, привалившись к стеклу, и лицо его было расслабленным, почти детским. Кто-то сидел прямо, глядя перед собой, и губы его шевелились — шептал что-то, молитву или просто слова, которые помогали не сойти с ума. Запах солярки и пота смешивался с запахом табачного дыма — кто-то курил на остановке, и дым въелся в обивку, остался в каждой нитке.

Автобус замедлился — за окном показался пост ГИБДД: бетонные блоки, шлагбаум, форма с жезлом. Романов смотрел, как часовой в каске с АК-74М подошёл к водителю, как они обменялись короткими фразами. Автомат был старым, с потёртым деревянным прикладом, на котором виднелись царапины и вмятины. Романов узнал эту модель — АК-74М, с пламегасителем, с ремнём, который натирал плечо до мозолей. Двадцать лет назад он держал такой же.

Шлагбаум поднялся, автобус тронулся дальше.

— Ты тоже по статье? — спросил парень рядом. Голос был дрожащим, как у подростка, который боится темноты.

Романов повернул голову. Смотрел на парня — на его дрожащие пальцы, на испарину на лбу, на кадык, который ходил вверх-вниз при каждом глотке.

— По контракту, — сказал Романов. Голос его был ровным, без эмоций.

Парень кивнул, будто понял что-то.

— А я — за наркоту, — сказал он, и в голосе проскользнула нотка виноватости. — Три года тянул, попался на пересылке. Дали выбор: колония или передовая. Говорят, на войне не стреляют в своих.

Романов молчал. Смотрел на парня, на его молодое лицо, на глаза, в которых ещё теплилась надежда. Знание, которое пришло к нему за двадцать лет, свернулось в холодный комок в груди. На войне стреляют во всех. В своих — особенно, если ты попал под перекрёстный огонь или твой окоп накрыли миной. Или если ты просто замешкался на секунду, и твоя тепловая сигнатура засветилась на экране вражеского дрона. Романов знал это. Но не сказал.