Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 26 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

Автобус остановился. Двигатель заглох, и в салоне наступила тишина. Только шум собственного дыхания, который казался оглушительным после гула мотора.

Водитель открыл дверь, и в салон ворвался воздух — свежий, с запахом бетона и пыли, смешанным с запахом дыма от сигареты инструктора.

— Выходим! — крикнул водитель. Голос его был хриплым, как будто он не пил воды несколько часов. — По одному, не толпиться.

Пассажиры зашевелились. Кто-то поднялся, пошатываясь — ноги затекли от долгого сидения. Кто-то остался сидеть, глядя в пол, как будто не хотел выходить. Романов поднялся первым, чувствуя, как левая нога затекла, как боль в колене усиливается при каждом шаге. Пошёл к выходу, держась за спинки сидений, чтобы не упасть.

Парень рядом встал следом, почти вплотную.

— Я — Костя, — сказал он, и в голосе проскользнула попытка улыбнуться. — Костик. А тебя как?

Романов остановился у выхода. Смотрел на плац, на бетонные здания, на инструктора, который докуривал сигарету, раздавливая её о подошву сапога.

— Романов, — сказал он. — Степаныч.

Костик кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность.

— Степаныч, — повторил он. — Я запомню.

Романов шагнул на асфальт. Подошвы скрипнули о бетон, и этот звук был сухим, как шорох бумаги. Инструктор повернулся к нему, и взгляд его был холодным, безразличным.

— Романов? — спросил он, сверяясь с планшетом.

— Я.

— Вторая группа. Жди у здания.

Романов кивнул, отошёл в сторону. Стоял на плацу, под серым небом, и смотрел, как остальные выходят из автобуса — по одному, с пустыми глазами, с дрожащими руками. Костик вышел последним, оглянулся на автобус, как будто прощался с чем-то важным.

Запах солярки и пыли смешивался с запахом бетона и сигаретного дыма. В ушах всё ещё звенело от гула мотора, но этот звон постепенно затихал, уступая место тишине. Небо над головой оставалось серым, без точек, без жужжания. Но Романов знал, что это ненадолго.

Год. Всего год. Он выживет.

Пальцы сжались в кулаки, потом разжались. Шагнул в сторону бетонного здания, оставляя за спиной автобус с открытой дверью, из которой доносился запах солярки и чужого пота.

Ангар встретил запахом хлорки и дешёвого мыла — едким, химическим коктейлем, который смешивался с сырым холодом бетонных стен. Высокий потолок терялся в полумраке, и только лампы дневного света, свисавшие на проводах, разгоняли тьму, оставляя жёлтые пятна на сером полу. Пол был бетонным, с микротрещинами, в которые въелась многолетняя грязь, и каждый шаг отдавался глухим эхом, как будто по пустому колодцу.

Ступни скользили по гладкому бетону, и через тонкие подошвы гражданских ботинок чувствовался холод, поднимавшийся от фундамента. Романов шёл в очереди — за спиной топали ещё несколько человек, их дыхание слышалось в тишине, редкое, прерывистое. Впереди — длинный стол, за которым сидели трое в медицинских халатах, выцветших и застиранных до белизны. От них пахло спиртом и казённым мылом, и этот запах перебивал даже хлорку.

Рука, протянутая к столу, легла на шершавый пластик. Врач — женщина лет пятидесяти, с усталыми глазами и седыми прядями, выбивавшимися из-под колпака, — взяла его запястье, нащупала пульс. Пальцы были холодными, с коротко остриженными ногтями, без единой заусеницы.