Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 18 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

Вспоминая, как ехал в бронированном Урале по разбитой дороге, сжимая автомат в руках, чувствуя, как холод металла переходит в тепло, когда пальцы привыкают к прикладу. Тогда небо было чистым — никаких дронов, только редкие вертолёты, которые гудели вдалеке, и этот гул был почти мирным, как гул далёкого трактора. Война казалась простой: враг — там, свои — здесь. Форма — правильная. Приказы — ясные.

Открывая глаза, видя перед собой решётку. Прутья отбрасывали тени на бетонную стену, и эти тени двигались, когда воздух в камере колыхался от сквозняка. Капля упала — кап — и звук разнёсся по камере, отразился от стен, вернулся эхом, тихим и глухим.

Вспоминая, как ставил первые «красные метки». 2006 год, отдел внутренних расследований, работа с делами контрактников. Тогда он ещё не знал, что означает каждая метка — просто цифра в электронной картотеке, штамп в деле. Документы, подписи, приказы. Система требовала сортировки: годен — не годен, надёжен — ненадёжен, живой — расходный. Ставил метки автоматически, не глядя на имена. Красный цвет — маршевая рота, передовая, смертельная командировка. Зелёный — резерв, тыл, шанс выжить. Пальцы на клавиатуре двигались быстро, и каждая метка была просто строчкой в отчёте.

Вспоминая лица тех, кому ставил метки. Молодые парни, двадцать лет, с пустыми глазами, которые смотрели на него из папок с личными делами. Не знал тогда, что эти лица — не просто фотографии. Они были живыми людьми, которые ехали в грязь, под пули, в звон FPV-дронов. Не думал тогда, что система, которой он служит, перемолотит и его, когда придёт время.

Шум из соседней камеры — скрип деревянных нар, затем голос, хриплый, с кашлем:

— Эй, ты там, новый? — Голос был мужским, прокуренным, с хрипотцой, которая напоминала звук пересохшего двигателя.

Романов не ответил. Смотрел на решётку, на тени, которые колебались на стене.

— Слышь, я тебя спрашиваю, — продолжал голос. — Тебя тоже на контракт отправляют? Или ты просто ждёшь суда?

Пальцы на доске сжались. Дерево скрипнуло под давлением.

— И на контракт, и на суд, — сказал Романов. Голос его был низким, с хрипотцой, которая появилась от долгого молчания. — Меня — в маршевую роту. А тебя?

Из соседней камеры донёсся короткий смешок — безрадостный, с ноткой отчаяния.

— Та же песня, — сказал голос. — Только я — за наркоту. Три года тянул, попался на пересылке. Дали выбор: колония или передовая. Я выбрал передовую. Говорят, там хотя бы не сгниёшь в камере.

— Говорят, — повторил Романов.

— А ты? За что тебя?

Тишина. Капли продолжали падать — кап, кап, кап. Романов насчитал до двадцати, потом перестал считать.

— За мошенничество, — сказал он. — 23 миллиона. Смешно, да?

Сосед кашлянул — глубоко, с хрипом, как будто в лёгких застряла мокрота.

— Смешно, — сказал он. — Война — она всё спишет. Там не спрашивают, за что ты там. Там спрашивают, умеешь ли ты стрелять и не подставлять товарищей.

Романов повернул голову к стене. Бетон был холодным, и запах сырости усилился, когда он приблизился к нему.

— Ты был на войне? — спросил он.

— Нет, — сказал сосед. — А ты?

— Был.

— Тогда тебе легче. Ты знаешь, что там. А я — нет. Я только слышал. Визг дронов, говорят, такой, что уши закладывает. И запах — палёное мясо, селитра, кровь. Я боюсь. Но колонию боюсь больше.