Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 3 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

Рука опустилась к колену, нащупала под тканью штанины старый шрам — неровный, бугристый, с затвердевшими краями. Кавказ, 2003-й. Тогда он ещё бегал, не хромал, и пуля, которая прошла через икру, оставила только память о боли, а не хромоту. Хромота пришла позже — от переохлаждения в окопе, от долгих часов в мокрых сапогах, когда ноги гнили, а врачи разводили руками.

Горин снова застучал по клавишам — теперь медленнее, с паузами. Романов поднял голову, посмотрел на матовое стекло. Силуэт молодого сотрудника покачивался, наклонялся к экрану — видимо, читал что-то с телефона.

Стаканчик с остывшим кофе стоял на краю стола. Романов взял его — пластик был тёплым, но на ощупь казался холодным из-за разницы с температурой воздуха в комнате. Поднёс к носу — запах кислого жира, растворимого порошка и пластмассы. Не стал пить. Поставил обратно так, что капнуло на форму 12-Г — тёмное пятно растеклось по графе «расход», въелось в волокна, расползаясь неровным овалом.

Романов смотрел на пятно. Потом перевёл взгляд на окно. Небо за стеклом было серым, но чистым — ни одной точки, ни одного силуэта, только пустая муть, в которой терялись облака. Пыль осела на стекле, и через неё свет пробивался мутным, молочным фильтром.

Встал. Кресло скрипнуло громко, как выстрел в тишине. Ноги затекли, и первые шаги были тяжелыми — с пятки на носок, но контроль над каждым движением: мышцы напрягались, гася звук, и подошвы почти не шаркали по линолеуму. Подошёл к окну, толкнул створку — рама поддалась с противным скрипом, и в кабинет хлынул воздух. Жаркий, плотный, пахнущий бензином и нагретым асфальтом.

С улицы доносились звуки: редкий гул машин, хлопанье дверей, отдалённый голос женщины, зовущей ребёнка. Мирная жизнь текла внизу, и Романов смотрел на неё сверху, как на старую чёрно-белую фотографию — всё казалось плоским, нереальным, будто он давно отвык от этой картинки.

Запах платановой листвы — сладковатый, с горчинкой — смешивался с выхлопными газами. Романов вдохнул полной грудью, и в лёгкие вошло лето, пыль и тепло. Задержал дыхание на три секунды, потом выдохнул. Грудная клетка сжалась, отпустила.

Вернулся к столу. Собрал бумаги в стопку — форму 12-Г с пятном, акт приёмки, личное дело. Выровнял края, постучал корешком по столешнице — глухой звук, как по дереву. Положил папку в ящик, закрыл на ключ, который висел на связке с двумя другими — ключ щёлкнул, замочная скважина приняла его с лёгким сопротивлением.

Взял телефон, нажал кнопку блокировки — экран погас. Корпус всё ещё был тёплым от тела. Сунул в карман, чувствуя, как ткань натягивается на левом боку.

Вышел из кабинета, не оборачиваясь. Шаги по коридору — мягкие, бесшумные, с пятки на носок. Горин поднял голову, когда Романов проходил мимо, открыл рот, чтобы что-то сказать, но промолчал — только кивнул. Романов кивнул в ответ, не замедляя шага.

Запах хлорки ударил в нос у лестницы — уборщица прошлась с ведром, и мокрый линолеум блестел под тусклым светом ламп. Романов обошёл лужу, прижавшись к стене, и стена была холодной, с шершавой краской, которая шелушилась под пальцами. Ступени железной лестницы звенели под подошвами, и этот звон отражался от бетонных стен, умножаясь в эхе.

Спускался медленно, считая ступени. Восемь пролётов — по двенадцать ступеней в каждом. На второй площадке задержался, опершись на перила, и перила были горячими от солнца, которое накаляло металл через жалюзи. Пот на лбу высох, но на спине осталось мокрое пятно, и рубашка прилипала к позвоночнику.