Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 4 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

На выходе — железная дверь с доводчиком, который шипел при открытии. Романов толкнул её ладонью, и дверь выпустила его на улицу, в жару, в свет, в запах асфальта и платанов.

Небо над головой было чистым. Никаких дронов, никаких точек. Только серое марево, разлитое до самого горизонта, и солнце, которое слепило, заставляя щуриться. Романов постоял секунду, задрав голову, и шея напряглась, позвонки хрустнули. Потом опустил взгляд, сунул руки в карманы брюк, и пошёл к остановке.

Дорога заняла двадцать минут. Автобус был старым, с дребезжащими стёклами, пахнущим бензином и ворванью. Романов стоял, держась за поручень — металл был горячим, с выщерблинами от колец и браслетов. Автобус качало на ямах, и боль в левой ноге отзывалась в колене тупой волной. Смотрел в окно — мимо проплывали дома, деревья, вывески магазинов. Всё такое же мирное, как двадцать лет назад.

Квартира пахла пылью и остывшим воздухом. Окна выходили во двор, и солнце уже клонилось к закату, окрашивая стены в оранжевый цвет. Романов снял рубашку, повесил на спинку стула — ткань была влажной, с тёмными пятнами пота. Остался в майке, чувствуя, как холодок пробегает по спине, когда влажная ткань прикасается к коже.

На кухне заварил чай. Чайник щёлкнул, отключаясь, и пар поднялся над носиком, пахнущий железом и накипью. Заварил в кружке старую заварку — тёмную, горькую, почти чёрную. Поднёс к губам, обжёг язык, поставил обратно. Запах мокрой заварки смешивался с запахом газовой плиты, которой пользовались редко.

Достал из холодильника банку тушёнки, хлеб, нарезал ломтями. Ел прямо над раковиной, глядя на свои руки — пальцы с въевшейся грязью под ногтями, с мозолями на фалангах, с сухими трещинами на костяшках. Хлеб пах свежим, но на вкус был пресным. Тушёнка — холодной, с застывшим жиром, который лип к нёбу и оставлял во рту сальный привкус.

После еды — душ. Вода была едва тёплой, но смывала пот и пыль, стекая по телу бурыми ручьями. Романов стоял под струёй, прикрыв глаза, и слышал только шум воды и собственное дыхание. Запах мыла (дешёвое, хозяйственное) перебивал запах пота, но не до конца — через полчаса, когда он вытирался, кожа пахла всё тем же траншейным амбре, въевшимся в поры за двадцать лет.

Сел на край кровати. Матрас был старым, с просевшей серединой, и тело проваливалось в него, принимая форму лежания. Романов вытянул больную ногу, помассировал икру пальцами, надавливая на мышцы, которые отзывались тупой болью. Кожа на ступне была жёлтой, с мозолями на пятках — следы долгого стояния в сапогах.

Взял телефон, положил на тумбочку. Экран погас. Никаких сообщений, никаких звонков. От жены он не слышал уже полгода — после развода она переехала к дочери в другой город, и связь оборвалась, как нитка, которую перерезали. Романов не звонил сам — не видел смысла.

Лёг на спину. Потолок был белым, с трещиной, которая шла от угла к люстре. Смотрел на неё, не мигая. В ушах гудело — не от кондиционера, а от внутреннего шума, который появлялся, когда в комнате становилось тихо. Этот гуд напоминал жужжание дрона, но Романов знал, что это просто шум крови, пульсирующей в височных артериях.

Прикрыл глаза. Пальцы на груди сжались в кулак, потом разжались. Считал удары сердца — семьдесят два в минуту. Ровно, как на экране монитора.