Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 50 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

Второй выстрел — быстрее, без паузы. Пальцы уже знали спуск, и нажатие было плавным, как дыхание. Пуля ушла в цель, и мишень дрогнула, качнулась на ветру. Третий — ещё быстрее. Короткая очередь из трёх, с интервалом в полсекунды. Все три пули легли в «яблочко», в круг радиусом с монету. Дымка рассеялась на секунду, и Романов видел, как белые пятна от пуль сливаются в одно большое отверстие.

Опустил автомат. Металл был тёплым от рук, и пальцы ощущали вибрацию, которая медленно затихала. Плечо ныло — отдача была мягкой, но двадцать лет привычки к старому АК-74 давали о себе знать. Сделал шаг назад, и берцы хрустнули по глине, оставляя глубокие следы.

Инструктор стоял за спиной. Романов не слышал его шагов — только запах табака и старой кожи, который стал сильнее, когда тот приблизился. Повернул голову. Инструктор смотрел на мишень, потом на автомат, потом на Романова. Шрам на его щеке дрогнул, когда он слегка кивнул.

— Хорошо, — сказал инструктор, и голос его был ровным, с ноткой одобрения. — Ты умеешь стрелять.

Романов опустил автомат, чувствуя, как вес перераспределяется в руках, как металл становится частью тела. Посмотрел на мишень, на три отверстия, которые слились в одно. Вспомнил, как стрелял на Кавказе — тогда мишени были живыми, и они не стояли на месте. Тогда не было времени прицеливаться. Тогда было только движение и инстинкт.

— Я умею, — сказал Романов, и голос его был ровным, без гордости. — Но здесь не в этом дело. Здесь — в том, чтобы не попасть. А чтобы не попасть — надо не светиться.

Инструктор задержал взгляд на его лице. В глазах мелькнула тень узнавания, как у человека, который слышит правду, которую знает, но редко слышит от других.

— Ты прав, Романов, — сказал он, и голос его стал тише. — Ты прав. Здесь — невидимость. Всё остальное — вторично. Точность — это инструмент. Но невидимость — это жизнь.

Романов кивнул, и пальцы его сжали цевьё, чувствуя, как металл холодит кожу через ткань перчаток. Ветер донёс запах пороха и прелой травы, смешанный с запахом собственного пота. Посмотрел на группу, которая стояла у столов, ожидая своей очереди. Кеды смотрел на него с уважением, его пальцы сжимали собственный автомат, и он повторял движения, которые видел. Бух записывал в блокнот, его рука двигалась быстро, ровно. Дед сидел на бревне, опираясь на палку, и его кашель разрывал тишину, но в его взгляде была уверенность, что он делает.

Инструктор отошёл к столам, и его голос снова стал командным, как приказ:

— Следующий. Кеды, выходи на рубеж. Покажи, чему научился.

Кеды шагнул вперёд, и его лицо было бледным, с испариной на лбу, но пальцы уже не дрожали. Взял автомат, и металл звякнул о стол, когда он передёрнул затвор. Романов смотрел на него, чувствуя, как в груди просыпается что-то — не гордость, а уверенность, что этот парень выживет.

Подошёл к столу, положил свой автомат. Пальцы сняли перчатки, и кожа коснулась холодного металла, ощущая каждую царапину, каждую выемку. Запах масла стал сильнее, смешиваясь с запахом глины и собственного пота. Смотрел на мишени, которые уже были изрешечены пулями, и в их белых кругах угадывались очертания будущих потерь.

Повернулся к инструктору. Тот стоял в стороне, и его глаза смотрели на полигон, на двадцать человек, которые учились не светиться. Взгляд был холодным, но в нём чувствовалось что-то, что редко встречалось — уважение к тем, кто понимал цену невидимости.