Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 51 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

— Романов, — сказал инструктор, не поворачивая головы. — Ты знаешь, что здесь будет через месяц. Ты видел это. Ты готов?

Романов сжал автомат, и металл был тёплым от рук.

— Готов, — сказал он.

Ветер донёс запах пороха и прелой травы, смешанный с запахом глины. Небо было серым, без точек, без дронов. Но знал, что скоро оно станет другим. И знал, что его люди готовы.

Пальцы сжали цевьё, и отдача в плече напомнила о том, что война — это не точность. Это невидимость. Всё остальное — вторично.

Казарма погрузилась в вечерний полумрак. Лампы дневного света, наконец, выключили — только дежурный светильник у входа разгонял тьму, оставляя на стенах жёлтые пятна. Запах пота и сырой ткани смешивался с новым, резким запахом оружейного масла, который разливался по казарме, въедался в деревянные стены и бетонный пол, становился частью воздуха. Ветошь — серая, с тёмными пятнами от нагара — лежала на коленях, на тумбочках, на полу, и её запах смешивался с запахом металла и пороховой гари.

Романов сидел на своей койке, чувствуя, как пружины продавливаются под его весом, как матрас принимает форму тела. Левая нога была вытянута, и боль в колене пульсировала ровно, как второй пульс. На коленях лежал АК-12 — разобранный, с частями, аккуратно разложенными на ветоши, как на хирургическом столе. Затворная рама, газовый поршень, ствол, возвратный механизм — всё на своих местах, в том порядке, который он знал двадцать лет.

Пальцы взяли ветошь — сухую, с въевшимся запахом масла, которая шуршала при каждом движении. Потянулся к стволу, и металл был холодным, с лёгким налётом нагара, который оставлял на ткани тёмные полосы. Движения были отработанными, как дыхание, — туда-сюда, по всей длине, пока ветошь не становилась чистой. Запах масла усилился, когда он смазал ствол тонким слоем — ровно столько, чтобы блестело, но не больше.

Рядом, на соседней койке, Кеды сидел с растерянным видом. Пальцы дрожали, когда он пытался извлечь газовый поршень из ствольной коробки. Затвор застрял, и он дёргал его с усилием, и металл скрипел, как старый механизм. Лицо его было бледным, с испариной на лбу, и на висках выступили жилы, которые пульсировали в такт с дыханием.

— Спокойно, — сказал Романов, не поднимая глаз. — Не дёргай. Найди угол, и он выйдет сам.

Кеды замер, и пальцы его ослабили хватку. Затворная рама выскользнула с тихим щелчком, и он выдохнул, как человек, который снял груз с плеч.

— У меня пальцы дрожат, — сказал Кеды, и голос его был тихим, с ноткой стыда. — Я не могу сделать это ровно.

Романов поднял голову. Смотрел на Кеды, на его пальцы, которые дрожали, на его глаза, которые были полны неуверенности. Вспомнил себя двадцать лет назад — такого же, с дрожащими руками, с тем же страхом, что он не справится.

— Спокойно, — повторил Романов. — Это не экзамен. Это ритуал. Ты чистишь оружие — и ты чистишь голову.

Кеды моргнул, и в его глазах мелькнула тень понимания. Пальцы его перестали дрожать, и он взял ветошь, намотал на ёршик, начал чистить ствол — медленно, неуклюже, но с усилием.

Романов повернулся к остальным. Бух сидел на своей койке, и его пальцы двигались ровно, как по бумаге. Он чистил свой автомат с той же аккуратностью, с какой заполнял отчёты, — методично, без лишних движений. Ствол, затвор, газовая трубка — всё было на своих местах, и ветошь была чистой после каждого прохода. Запах масла смешивался с запахом бумаги, которая лежала рядом, и этот коктейль был привычным, как дыхание.