Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 56 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

Инструктор стоял за столом, его пальцы, покрытые шрамами и мозолями, сжимали один из прямоугольников, и он держал его над головой, как знамя. Свет проходил сквозь ткань, делая её полупрозрачной, и в этом свете она казалась призрачной, почти нереальной. Запах табака и старой кожи смешивался с запахом новой синтетики, и этот контраст был резким, как переход от тепла к холоду.

— Термопончо, — сказал инструктор, и голос его был ровным, без эмоций, но в нём чувствовалась сталь. — Серебристое, почти невесомое. Отражает тепловое излучение вашего тела.

Пальцы его развернули ткань, и она упала на стол с лёгким шорохом, как бумага. Поверхность её была гладкой, скользкой, с мелкой сетчатой структурой, которая была видна только при близком рассмотрении. Края были обработаны, без ниток и заусенцев, и каждый сантиметр ткани был идеально ровным.

— Если вы лежите неподвижно, прижавшись к земле, и дышите через марлю — вас не видно, — продолжил инструктор. — Термопончо прижимает ваш тепловой след к земле. Оно не даёт вашему телу светиться в тепловизор. Вы становитесь частью фона. Серым пятном на сером поле.

Романов стоял в первом ряду, чувствуя, как ветер холодит лицо, как глина прилипает к подошвам, как запах новой синтетики щиплет в ноздрях. Смотрел на термопончо, на его серебристую поверхность, и в груди шевельнулось что-то — не надежда, а холодное понимание. Это было то, что спасёт их от неба. Это была их броня от дронов, от тепловизоров, от смерти, которая смотрела сверху.

Инструктор поднял термопончо, и оно зашелестело, как флаг на ветру.

— Оно спасёт вас от дрона, — сказал он, и голос его стал жёстче. — Но оно не спасёт вас от дурости. Если вы встанете — вы засветитесь. Если вы побежите — вы засветитесь. Неподвижность — это жизнь.

Слова повисли в воздухе, осели на глине, смешались с запахом синтетики и пороха. Романов смотрел на ткань, на её серебристый блеск, и вспоминал, как двадцать лет назад ему выдавали камуфляж — зелёный, пятнистый, который должен был скрывать его на земле. Тогда не было термопончо. Тогда была только трава и тени. Теперь небо видело всё, и единственным спасением была эта тонкая, почти невесомая ткань, которая отражала его собственное тепло.

Инструктор начал раздавать термопончо. Каждый боец подходил к столу, получал свой прямоугольник, перевязанный бечёвкой, и отходил в сторону. Пахло от ткани всё той же химией, и этот запах въедался в пальцы, оставался на коже, как въедалась грязь.

Романов подошёл к столу, когда настала его очередь. Инструктор протянул ему прямоугольник, и пальцы их на мгновение соприкоснулись. Ткань была холодной, скользкой, как фольга, и она весила почти ничего — как будто он держал в руках воздух. Развернул её, и она зашелестела, падая складками, как вода. Поверхность была гладкой, с мелкой сетчатой структурой, которая на ощупь напоминала шёлк, но была более плотной, упругой. Запах химии стал сильнее, и Романов почувствовал, как он оседает на языке, оставляя металлический привкус.

— Неподвижность, — сказал инструктор, глядя на него. — Ты знаешь это, Романов. Ты уже был на войне. Но здесь — другое. Здесь небо смотрит. Ты должен стать невидимым. Полностью.

Романов кивнул, и пальцы его сжали ткань, чувствуя, как она скользит, как она почти невесома. Смотрел на свои руки, на шрамы, на въевшуюся грязь под ногтями, и вспоминал, как двадцать лет назад он лежал в грязи, прижавшись к земле, и боялся дышать. Тогда он не знал, что такое термопончо. Он просто знал, что если он поднимется — он умрёт. Теперь у него была эта ткань, которая делала его призраком.