Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 68 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

Дед помедлил. Кашель разорвал тишину, но он подавил его, и его пальцы, кривые, с распухшими суставами, легли на руку Буха. Вздохнул — хрипло, глубоко, как старый волк, который знает цену этому жесту.

Очки последним положил свою руку — длинные пальцы, с тонкими фалангами, которые привыкли держать бинокль, легли на руку Деда. Улыбнулся — коротко, беззвучно, и в его взгляде мелькнула искра, которая была редкостью.

Пять рук лежали одна на другой, как слои глины, которые срастаются в одно целое. Романов чувствовал тяжесть их рук, тепло их ладоней, которое передавалось через кожу, и в груди разливалось что-то, что он не чувствовал двадцать лет — братство, которое рождается не из крови, а из общей грязи.

— Отделение, — сказал Романов, и голос его был тихим, но твёрдым, как приказ. — Мы — одна земля. Одна глина. Одна кровь.

Руки разжались. Каждый убрал свою руку, но тепло осталось, как остаётся след от выстрела на мишени. Романов смотрел на них, и в его взгляде была уверенность, что они выживут.

Кеды выдохнул, и его лицо стало спокойным, без напряжения.

— Степаныч, — сказал он, и голос его был ровным. — Я с тобой. До конца.

Бух кивнул, и его пальцы сжали блокнот.

— Я буду считать, — сказал он. — И я буду записывать. Вы не умрёте от голода или от того, что забыли, где лежат патроны.

Дед кашлянул, и в его голосе появилась хриплая усмешка:

— Бывало, я видел, как разваливаются отделения. Но это — не развалится. Я знаю.

Очки поправил очки, и в его взгляде мелькнула холодная уверенность:

— Я буду смотреть. И я увижу их раньше, чем они увидят нас.

Романов кивнул. Встал, чувствуя, как боль в левом колене отзывается привычной волной. Обвёл их взглядом — четырёх человек, которые стали его семьёй в этом аду. И знал, что они готовы.

— Завтра — последний день на полигоне, — сказал он. — Послезавтра — передовая. Мы будем вместе. Мы будем держаться. И мы вернёмся.

Палатка погрузилась в тишину. Только шорох брезента и дыхание пяти человек. Романов лёг на спину, чувствуя, как глина давит на спину, как холод проступает сквозь ткань. Закрыл глаза, и в темноте зажглись белые пятна — тепловые сигнатуры, которые он видел на экране. Но теперь он знал, что его собственное пятно было серым, почти невидимым. Был не один.

Пальцы сжали край лежанки, и провалился в сон, слыша, как Кеды дышит ровно, как Бух переворачивает страницы блокнота, как Дед кашляет во сне, как Очки смотрит в темноту своими острыми глазами.

Отделение было сформировано. Они были одной землёй. Одной глиной. Одной кровью.

Темнота в казарме была густой, как глина, и давила на глаза, заставляя их привыкать к черноте, в которой не было ни единого проблеска. Дежурный светильник у входа погасили ещё в полночь, и теперь только редкие полосы лунного света, пробивавшиеся сквозь грязные стёкла, разгоняли тьму, оставляя на бетонном полу бледные, призрачные пятна. Воздух был спёртым, тяжёлым, пропитанным запахом сырой ткани, оружейного масла, дешёвого табака и пота — запахами, которые уже стали привычными, как собственное дыхание, и не вызывали ни отвращения, ни удивления. Только тишина была другой — не той, что в палатке на полигоне, где ветер хлопал брезентом, а глухой, давящей, как перед обстрелом, когда земля замирает и ждёт первого разрыва.