Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 72 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

Запах пота смешивался с запахом солярки и выхлопа, создавая густой, удушливый коктейль, который оседал на языке, как пыль. В этом запахе было что-то первобытное — смесь страха и ожидания, которая въедалась в кожу, как грязь, и не отмывалась. Грузовик трясся на каждой яме, и металл скрипел, как старый механизм, который работает на пределе, и этот скрип был единственным звуком, кроме гула двигателя.

Романов повернул голову к щели между досками, которая служила окном в этот серый мир. Мелькали поля — бескрайние, с жёлтой стернёй, которая колыхалась на ветру, как море, только без жизни. Лесополосы — чёрные, обгоревшие, с голыми сучьями, которые тянулись к небу, как руки, молящие о пощаде. Дома — разрушенные, с пустыми глазницами окон, с обрушившимися крышами, с обгоревшими стенами, на которых ещё виднелись следы краски, когда-то бывшей светлой. Всё это было чужим, незнакомым, хотя он знал эти места двадцать лет назад — тогда здесь были деревни, где жили люди, и поля, где рос хлеб.

Теперь — пустота. Только серая земля и чёрный дым на горизонте, который поднимался в небо, как знак того, что там, впереди, что-то ещё горит.

Вспомнил 2003 год. Тогда дорога на передовую была другой — по ней ехали колонны, и в воздухе висел запах бензина и надежды, которая ещё не умерла. Тогда он смотрел в окно грузовика и видел зелёные поля и целые дома, и думал, что война — это что-то далёкое, что можно победить. Теперь он смотрел на эту серую, выжженную землю и знал, что война не побеждается — она только затихает, чтобы снова вспыхнуть.

Глухой гул донёсся издалека — низкий, басовитый, который прокатился по земле, как дрожь, и Романов почувствовал, как она передаётся через колёса грузовика, через металлический борт, через доску скамьи. Гул был непохожим на гром — он был тяжелее, плотнее, как будто земля вздыхала, и этот вздох был предвестником чего-то страшного. Не то артиллерия, не то реактивные системы — звук был таким же, как двадцать лет назад, когда «Грады» начинали свою работу.

Кеды вздрогнул, и его пальцы сжали автомат с такой силой, что металл скрипнул под его хваткой. Лицо его стало ещё бледнее, и испарина на лбу превратилась в капли, которые стекали по вискам, оставляя на них солёные дорожки.

— Что это? — спросил он, и голос его был тихим, с ноткой ужаса, который он пытался скрыть.

Романов перевёл взгляд на него, и в его глазах была та же холодная уверенность, что и всегда, хотя внутри он знал, что этот звук — предвестник того, что они скоро окажутся под ним.

— Артиллерия, — сказал он, и голос его был ровным, как дыхание. — Мы уже близко.

Слова повисли в воздухе, осели на брезенте, смешались с запахом солярки. Кеды сглотнул, и кадык его дёрнулся, как будто он глотал камень. Глаза его были широко открыты, и в них отражалась та же пустота, что и за бортом.

— Я боюсь, Степаныч, — сказал он, и голос его дрогнул, как струна, которую перетянули.

Романов смотрел на него, и в груди шевельнулось что-то — не жалость, а холодное понимание, которое приходит с годами. Знал этот страх — он был у каждого, кто впервые ехал на передовую, и он был у него самого двадцать лет назад. Но тогда не было дронов, и небо не смотрело на него сверху.

— Бояться нормально, — сказал Романов, и голос его стал твёрже, как сталь, которая не гнётся. — Главное — не паниковать. Ты — не один.