Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 73 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

Кеды моргнул, и в его глазах мелькнула тень понимания. Кивнул, и его пальцы немного ослабили хватку — не до конца, но достаточно, чтобы кровь снова начала циркулировать в них.

Бух, сидевший напротив, поднял голову, и стёкла его очков блеснули в свете, пробивавшемся сквозь щели. В руках он держал блокнот, и его пальцы, с обгрызенными ногтями, сжимали ручку, готовую записать каждое слово.

— Степаныч, сколько километров до передовой? — спросил он, и голос его был ровным, как у бухгалтера, который уточняет данные.

Романов перевёл взгляд на Буха, и в его глазах мелькнула тень одобрения — этот человек даже в страхе искал цифры, и это было правильно.

— Километров двадцать, — сказал он. — Потом — пешком.

Бух записал это в блокнот, и его рука двигалась быстро, ровно, как по линейке. Но его пальцы дрожали — мелко, почти незаметно, — когда он поднимал голову.

— А если нас обстреляют по дороге? — спросил он, и в голосе его проскользнула нотка беспокойства, которую он пытался скрыть.

Романов покачал головой. Взгляд его снова ушёл в щель между досками, где проплывали обгоревшие деревья и пустые поля.

— Не обстреляют, — сказал он. — Слишком далеко. Здесь — только дроны.

Дед, сидевший на скамье с краю, поднял голову. Палка стукнула о деревянный пол, когда он переложил её с одной руки на другую. Кашель разорвал тишину, и он подавил его, прижимая ладонь ко рту.

— Дроны, — повторил он, и голос его был хриплым, с придыханием. — В моё время их не было. Только птицы. Настоящие.

Кеды смотрел на Романова, и его глаза были широко открыты, как у ребёнка, который услышал страшную сказку.

— Дроны? — переспросил он, и голос его дрогнул.

Романов смотрел на него, и в его взгляде была та же холодная уверенность, что и всегда.

— Да, — сказал он. — Птички. Они уже смотрят на нас. Но мы — не светимся. Мы — в тени.

Очки, сидевший у противоположного борта, кивнул, и его пальцы скользнули к биноклю, проверяя его целостность. Глаза его, даже сквозь очки, были острыми, и он смотрел в щель, как будто видел то, что другие не замечали.

— Их слышно, — сказал он, и голос его был тихим, но уверенным. — Жужжание. Как комар, только громче. Но мы — не двигаемся. Мы — мёртвые для них.

Грузовик снова тряхнуло на ухабе, и металл скрипнул, как живой. Романов вжался спиной в борт, чувствуя, как холод проступает сквозь ткань, как боль в колене отдаётся глухой волной. Смотрел в щель, и в его взгляде была та же холодная решимость, что и у него внутри.

Поля сменялись лесополосами. Лесополосы — разрушенными домами, которые становились всё чаще, всё ближе. На одном из домов ещё висела вывеска, которую не разобрать, и окна были пустыми, как глазницы. На другом — обгоревший остов машины, который ржавел на обочине, и от него пахло гарью, даже когда они проезжали мимо.

Гул артиллерии становился громче, ближе. Романов чувствовал, как он проходит сквозь тело, как вибрация оседает в костях, как дыхание становится чаще, хотя он старался держать его ровным. Запах солярки смешивался с запахом гари, и этот новый запах — войны, близкой и настоящей, — был резче, чем любой другой.

Пальцы сжали цевьё АК-12, и металл был холодным, но привычным, как продолжение руки. Знал, что через час они будут на «перевалке» — в трёх-четырёх километрах от передовой, — и дальше пойдут пешком. Там, за горизонтом, ждала глина, траншеи и небо, которое гудит. Но пока они были в этом грузовике, в этой серой коробке, которая везла их к смерти или к жизни, и он должен был держать их спокойными.