Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 83 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

— Ты — наши глаза, Очки, — сказал Романов, и голос его был ровным, но в нём чувствовалась сталь, которая резала тишину. — Смотри в небо. Слушай звуки. Любое жужжание — докладывай.

Очки кивнул, и в его взгляде мелькнула та же холодная уверенность, что и у Романова. Шагнул к брустверу, ступая бесшумно, как кошка, и его берцы не издавали ни звука, когда он поднимался по глиняным ступеням, которые были влажными, скользкими, и каждое движение было точным, как у человека, который делает это не в первый раз.

Бруствер встретил его запахом гари и сырой земли. Очки лёг на живот, чувствуя, как глина впивается в грудь через ткань формы, как холод проступает сквозь неё, заставляя мышцы напрягаться. Развернул термопончо — тонкое, серебристое, почти невесомое, — и оно легло на его тело, как вторая кожа, отражая тепловое излучение, прижимая его к земле, делая его частью фона, серым пятном на серой земле. Пальцы его провели по краям ткани, проверяя, чтобы она полностью покрывала его тело, и только голова осталась открытой, чтобы можно было смотреть в бинокль.

Поднял бинокль к глазам. Оптика была старой, с микроцарапинами на линзах, которые оставляли на изображении тонкие полосы, как следы дождя на стекле. Но он привык к ним, как привыкают к старой одежде, которая уже приняла форму тела. Серое небо распахнулось перед ним — бескрайнее, пустое, без единой точки, без единого движения. Облака плыли медленно, как корабли, и их тени ползли по полю, делая землю то светлее, то темнее, как будто кто-то переключал свет.

— Я вижу только серое небо, — сказал Очки, и голос его был тихим, но ровным, без эмоций. — Но я знаю — они там.

Романов стоял внизу, у входа в блиндаж, и его голос долетал сверху, приглушённый ветром:

— Не отвлекайся. Считай время. Жди. Тишина — не повод расслабляться.

Очки не ответил. Пальцы его сжали бинокль сильнее, и он замер, как статуя, как часть бруствера, который уже давно стал частью ландшафта. Дыхание его было ровным, почти незаметным, и только лёгкое движение груди выдавало, что он жив.

Ветер дул с поля, неся с собой запах гари и пороха, и этот запах был таким же, как двадцать лет назад, когда он стоял на посту в другом месте, в другой глине, с другим биноклем. Тогда не было тепловизоров, не было дронов, и он смотрел в небо, чтобы увидеть самолёты, а не точки, которые жужжат, как комары. Теперь всё было по-другому. Теперь небо смотрело на него.

Считал секунды. Одна, две, три. Минута, две, три. Час. Время тянулось медленно, как глина, которую месишь руками, и каждый момент был тяжёлым, как камень. Ветер стихал, и тишина становилась плотнее, как вата, которая заполняет уши, и в этой тишине слышно было только собственное сердце — глухие удары, которые отдавались в висках, в груди, в кончиках пальцев.

Первый час. Ничего. Только серое небо и облака, которые плыли на юг, оставляя за собой синие проплешины, которые были почти пугающими в своей чистоте. Очки смотрел в бинокль, и его глаза не моргали, как у хищной птицы, которая высматривает добычу. Пальцы его были неподвижны, как у статуи, и только лёгкое движение груди выдавало, что он жив.

Второй час. Тишина стала ещё плотнее, как будто мир затаил дыхание. Где-то далеко слышался гул артиллерии, но он был настолько далёким, что казался частью фона, как шум крови в собственных ушах. Очки не расслаблялся — знал, что тишина — это обман, что враг всегда ждёт, когда ты перестанешь смотреть, когда ты моргнёшь, когда ты поверишь, что всё спокойно.