Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 84 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

Вдруг — звук. Слабый, почти неразличимый, как комариный писк, который доносился откуда-то сверху и слева. Очки замер, и его пальцы сжали бинокль так, что костяшки побелели. Прислушался. Звук повторился — тонкий, вибрирующий, как струна, которую перетянули, и он проходил сквозь воздух, пронзал тишину, как игла, оставляя за собой дрожь, которая оседала в груди.

— Степаныч, — сказал Очки, и голос его был тихим, но в нём чувствовалось напряжение, которое росло с каждой секундой. — Слышишь?

Романов поднял голову, и его голос был ровным, как сталь:

— Что?

Очки не отрывался от бинокля. Его глаза сканировали небо, двигаясь по серому полю, по облакам, по пустоте, которая была обманчивой, как мёртвая вода.

— Жужжит, — сказал он, и голос его стал твёрже. — Слабо. Но есть.

Романов поднёс руку ко рту, и его шёпот разнёсся над траншеей, как приказ:

— Замри. Лежи. Не дыши.

Очки замер. Дыхание его остановилось, и он стал частью земли, серым пятном на сером бруствере, невидимым, как призрак. Бинокль оставался у глаз, и он смотрел в небо, слушая звук, который становился громче, приближался, как приближается гроза, когда ещё не видно молний, но уже слышен гром.

Звук рос, и в нём было что-то механическое, ровное, без перебоев, как у машины, которая работает на холостых оборотах. Он прошёл над ними — высоко, почти невидимо, — и его жужжание было похоже на комариный писк, усиленный в сто раз, который резал уши, как лезвие, оставляя за собой вибрацию, которая оседала в костях.

— Что это? — спросил Кеды из блиндажа, и голос его был приглушённым, но в нём слышался страх, который он пытался скрыть.

Романов не ответил. Смотрел на Очки, который лежал неподвижно, сжимая бинокль, и его дыхание было таким тихим, что его почти не было слышно. Звук стал удаляться, становился слабее, и через минуту он исчез полностью, оставляя за собой только тишину, которая была тяжелее, чем жужжание.

Очки выдохнул — медленно, с усилием, как будто выдыхал часть своего страха. Опустил бинокль, и его пальцы дрожали — мелко, почти незаметно, но он сжал их в кулак, чтобы унять дрожь.

— Ушёл, — сказал он, и голос его был ровным, но в нём чувствовалась усталость, которая появляется после напряжения. — Разведчик. «Стрекоза» или «Орлан-10». Высоко. Не видел нас.

Романов кивнул, и в его взгляде мелькнула тень одобрения. Очки выдержал. Не дёрнулся, не засветился, не подвёл их.

— Хорошо, — сказал Романов, и голос его был ровным, как сталь. — Продолжай наблюдение. Если вернётся — скажешь.

Очки кивнул, и его пальцы снова подняли бинокль к глазам. Смотрел в серое небо, и в его взгляде была та же холодная сосредоточенность, что и в начале дежурства.

Тишина снова стала плотной, как глина, и в ней слышно было только дыхание и редкий кашель Деда из блиндажа. Романов стоял у входа, чувствуя, как холод проступает сквозь ткань формы, как боль в колене отдаётся привычной волной. Смотрел на серое небо, на облака, которые плыли на юг, и знал, что это — только начало.

Очки лежал на бруствере, не двигаясь, и его глаза были открыты, как у хищной птицы, которая ждёт добычу. Жужжание вернулось, но он не двинулся.

Считал секунды. Одна, две, три.

Гул нарастал из ниоткуда, прорастая сквозь тишину, как плесень сквозь бетон, — тонкий, вибрирующий звук, который врезался в барабанные перепонки, заставляя зубы стискиваться до скрежета. Сначала казалось, что это просто ветер, что играет с обгоревшими ветками, создавая иллюзию движения. Но звук становился плотнее, наливался металлом, и в нём появлялась та самая частота, которую невозможно спутать ни с чем другим, — механический писк, как у гигантского комара, который летит на запах крови, и этот звук был таким же ледяным, как сама смерть, которая не знает пощады.