Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 82 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

— Я вижу всё, — сказал Очки, и голос его был тихим, но уверенным. — Свет снаружи — серый, без вспышек. Дронов нет. Но они будут. Я скажу, когда.

Романов осмотрел каждую нишу, проверяя высоту, наклон, доски. Везде было одно и то же — метр глубины, полтора ширины, наклон в сторону, чтобы вода не затекала, доски на дне, брезент сверху. Всё было сделано правильно, как они учили на полигоне, как велел инструктор. Где-то за стенами, в толще глины, слышался далёкий гул — артиллерия, которая работала на пределе, и её звук был приглушённым, как дыхание спящего зверя.

Вернулся в свою нишу — среднюю, которая была чуть шире остальных, потому что он копал её сам, и он чувствовал себя в ней как в старой одежде, которая уже приняла форму его тела. Сел на доски, и они скрипнули под его весом, и он вытянул левую ногу, чувствуя, как боль в колене отдаётся привычной волной, как мышцы расслабляются, отпуская напряжение. Прислонился спиной к стене — глина была холодной, влажной, и она проступала сквозь ткань формы, оседая на коже, как иней.

— Всё по правилам, — сказал он, и голос его был тихим, почти шёпотом.

Тишина повисла в блиндаже, только звуки дыхания и редкие вздохи нарушали её. Кеды заворочался в своей нише, и доски скрипнули под ним. Бух перевернул страницу блокнота, и шорох бумаги разнёсся по пространству, как шелест шин по мокрому асфальту. Дед кашлянул — тихо, с хрипом, и затих. Очки не шевелился.

Романов закрыл глаза. Запах сырой земли и смазки заполнял ноздри, оседал на языке, как горечь. Чувствовал, как тело принимает форму ниши, как глина отдаёт холод, как брезент сверху приглушает звуки, делая мир глухим, далёким, как воспоминания.

Мысли текли медленно, как глина, которую месишь руками. Вспоминал 2003 год, когда он тоже спал в земле, в такой же нише, с таким же запахом сырости и пота. Тогда он был молодым, и небо было чистым, без дронов, и он думал, что это — война. Теперь он знал, что война — это когда небо гудит, жужжит и смотрит, а ты лежишь в грязи, прижавшись к земле, и боишься дышать.

Пальцы сжали край досок, и они были холодными, шершавыми, с занозами, которые впивались в кожу. Слышал, как Кеды дышит ровно, как Бух переворачивает страницы, как Дед кашляет во сне, как Очки смотрит в темноту.

Они были здесь. Они были живы. И завтра они будут смотреть на небо — серое, пустое, которое скоро станет другим. Но сегодня они были под землёй, в глине, которая была их матерью и защитой.

Бруствер из глины и бетонных обломков возвышался над траншеей на полтора метра, и его край был неровным, с вкраплениями битого кирпича и ржавых гвоздей, которые торчали из земли, как зубы старого зверя. Запах сырой глины смешивался с запахом гари и пороха, который доносился с поля, и этот коктейль был густым, тягучим, как старая кровь. Серый свет падал сверху, разбиваясь на неровные полосы, которые ложились на землю, как призрачные дорожки, уходящие в пустоту. Ветер был слабым, но холодным, и он касался лица, оставляя на коже ощущение влажного холода, как от прикосновения мокрой ткани.

Романов стоял у входа в блиндаж, чувствуя, как глина давит на подошвы, как холод проступает сквозь ткань берцев, как боль в левом колене отдаётся глухой волной, которая пульсирует в такт с сердцебиением. Смотрел на Очки, который уже вылез из ниши, сжимая в руках бинокль — старый, с потёртой кожей, с выцветшими ремнями, которые держались на честном слове, — и в его глазах была та же холодная сосредоточенность, что и всегда. Пальцы его, длинные, с тонкими фалангами, сжимали корпус бинокля, и костяшки побелели от напряжения, как у человека, который готовится к долгой работе.