Книга Маршал в чужом мундире, страница 31 – LLM Соавтор, Александр Фрост

Драки прекратились. Ворчание усилилось. Это правильное соотношение: ворчащая армия — здоровая армия, ворчание я всегда считал главным показателем боеспособности.

Сам я спал по три часа и ходил по кораблю.

Так делают все командующие, и все врут, что делают это для поднятия духа. На самом деле мы ходим потому, что не можем сидеть.

За семь часов до подхода меня нашла Марфа Игнатьевна.

Я стоял в кормовой галерее — той самой, вымытой, — и смотрел в иллюминатор на камень, за которым мы прятались.

— Митенька.

Я обернулся.

Она стояла с кружкой. От кружки шёл пар.

— Марфа Игнатьевна, я не…

— Пей.

Я взял. Это оказался бульон. Крепкий, солёный, обжигающий.

Она смотрела, как я пью, и лицо у неё было такое, что я вдруг понял: она знает. Не про подмену — этого не знал никто, — а про другое.

— Ты чужой, — сказала Марфа Игнатьевна.

Я чуть не подавился.

— Что?

— Чужой ты, Митенька. — Она забрала кружку. — Митька мой был шалопай. Ленивый, добрый, глупый. Он от матери в наследство только ресницы получил и больше ничего. Он бы за эти тридцать дней с ума сошёл. А ты ходишь и командуешь.

Я молчал.

Молчать я умел, и это меня выручало на всех переговорах.

— Ты его убил? — спросила она просто.

— Нет, — заметил я.

— А кто?

— Тот, кто столкнул его с балюстрады. — Я посмотрел ей в глаза. — Я пришёл потом, Марфа Игнатьевна. Он уже был мёртвый. Я не знаю, как это устроено, и мне никто не объяснял.

Она смотрела на меня долго.

— Ладно, — сказала она наконец.

— И всё?

— А чего мне? — Она пожала плечами. — Митьки моего нет уже месяц, я это в первый день поняла, как ты про карты спросил. Ревела три ночи. Отревела. — Она сунула мне кружку обратно. — Допивай. А ты хоть за него что-то делаешь. Он бы за себя не сделал.

Она пошла к люку и обернулась.

— Только вот что, — уточнила она. — Ты его именем воюешь. Так ты уж это… не срами.

Первым их увидел «Отважный».

— Есть контакт, — сказала Ремизова. Голос у неё был ровный до неестественности. — Возмущение в воронке. Идут.

Я сел в кресло.

Оно было не командирское — командирское занимал Дуров, потому что кораблём командовал он, и я не собирался в это лезть. Моё стояло сбоку и было привинчено к палубе вчера, специально, потому что мне надо было сидеть так, чтобы видеть всю схему.

— Общая готовность. По отсекам.

Я смотрел на схему.

Двадцать шесть пенных вымпелов висели там, где им положено, — грубым полукольцом, изображая эскадру, развёрнутую к бою. Восемь настоящих сидели в тени, в пыли, за камнем.

— Первый выход, — сказала Ремизова.

Из воронки вывалилась отметка.

— Корвет, — сказал Пухов из-за спины. — Тип «Ирс». Головной дозор.

— Всем молчать. Пропускаем.

Корвет прошёл через створ, погасил разгон, развернулся — и увидел тридцать четыре корабля.

Что он передал на свой конвой, я не знаю, потому что передать он ничего не мог: из воронки нет связи. Он мог только ждать выхода следующего.

Так это и работало.

Каждый следующий выходил в мир, где предыдущий уже что-то обнаружил и не имел возможности его предупредить.

— Второй выход. Эсминец.

— Третий.

— Четвёртый… это транспорт, ваше благородие.

— Пятый.

Они выходили с интервалом в три-четыре минуты, потому что иначе воронка не пропускала, и каждый следующий видел перед собой всё более странную картину: свои корабли, застывшие на выходе, и полукольцо противника, который не стреляет.