Книга Маршал в чужом мундире, страница 33 – LLM Соавтор, Александр Фрост

Про Пашку Ежова я потом восстанавливал по записям три раза.

Он подошёл к «двенадцатому» — эсминцу типа «Гарм» — не сзади, как учили, а сверху. Сверху не ждут. Сверху не отрабатывают. Он прошёл вдоль корпуса, погасив всё, что можно погасить, притёрся к надстройке так, что его не могли достать ни одна башня, и высадил абордажную группу в двенадцать человек.

Потом он отвалил, чтобы освободить узел для второго катера.

И в этот момент «двенадцатый» дал полный ход — командир корабля решил вырваться из свалки, — и катер, стоявший в двадцати метрах от дюз, попал в струю.

Всё.

Записи показывают вспышку, длящуюся треть секунды.

Двенадцать человек, которых он высадил, взяли корабль через семь минут. «Двенадцатый» стал нашим. Его потом переименовали в «Пашку», и адмиралтейство четыре раза требовало сменить название на приличное, и четыре раза я отвечал, что название приличное.

Бой шёл сорок одну минуту.

Из четырнадцати вымпелов конвоя:

Три уничтожены — два на минах, один взорвался при абордаже, и до сих пор неизвестно, кто это сделал, они или мы.

Пять захвачены.

Два ушли обратно в брод, потратив на разгон девятнадцать минут, в течение которых мы их не трогали, потому что мне нужно было, чтобы они дошли до Тарниса и рассказали.

Три сдались.

И один — «Хальдер» — тормозил.

Он закончил торможение через тридцать четыре минуты после выхода, в двухстах тысячах километров от места боя, развернулся и пошёл обратно.

Полным ходом. На разгон и подход ему требовалось около двух часов.

Бурый доложил об абордаже «девятого» через сорок минут после того, как всё кончилось.

Он стоял в рубке, держась за переборку, и с рукава у него капало.

— Взяли, — закончил он. — Двадцать два человека против сорока с лишним.

— Потери?

— Трое. — Он помолчал. — Ваше благородие, они дрались. Морская пехота, настоящая. Первые две палубы шли — как по маслу, там команда сидела по отсекам и не рыпалась. А в машинном стояли.

— Долго?

— Одиннадцать минут.

Я знал, что такое одиннадцать минут в трюме.

— Как взяли?

— Не взяли, — ответил Бурый. — Договорились.

Я поднял голову.

— То есть?

— Я им крикнул через переборку, — отозвался Бурый. — Крикнул, что у нас приказ пленных не трогать и что мы двадцать девять экипажей отпустили с бумажками. Про бумажки крикнул, ваше благородие. Не знаю почему. Само вышло.

— И?

— И там замолчали. — Он потёр шов над бровью и посмотрел на свою ладонь, будто удивившись крови. — А потом старший ихний спрашивает: это который Нахимов? Я говорю: он самый. Он говорит: у меня брат на транзите ходит, ему такую бумажку выдали. И вышел.

В рубке стало тихо.

— Захар. Повторите последнее.

— Вышел. Первым. И людей вывел. Оружие сложили. Он мне сказал: если врёте — я вас найду.

Я долго молчал.

Сорок лет я объяснял офицерам, что репутация — это не украшение, а оружие, и что оно бьёт дальше любой пушки, потому что летит впереди армии и работает до боя. Меня слушали и кивали, и почти никто не понимал.

Двадцать девять квитанций, выписанных месяц назад просто потому, что мне так было спокойнее, только что сберегли мне двадцать два человека в машинном отделении чужого эсминца.

— Захар, — заметил я. — Идите к врачу.

— Я после.

— Немедленно. — Я посмотрел на него. — Это не забота, это расчёт. Вы мне нужны целым.