Книга Маршал в чужом мундире, страница 34 – LLM Соавтор, Александр Фрост

Бурый хмыкнул и пошёл к люку.

— Ваше благородие, — сказал он от порога. — А бумажки эти… вы ведь их не для этого писали.

— Не для этого.

— А для чего?

Я подумал.

— Для того, чтобы через год со мной кто-нибудь согласился разговаривать, — пояснил я.

— Ваше благородие, — сказал Дуров. — Через два часа он будет здесь.

— Знаю. — Я смотрел на схему. — Ефим Палыч, сколько мы держимся против «Хальдера»?

— Минуты четыре, — сказал Дуров честно. — Может, шесть.

— Значит, уходим. Общий отход к Устью. Трофеи — на буксир, кто не идёт своим ходом. Пленных — на транспорты.

— А пенные?

Я подумал.

— Оставить, — закончил я. — Все двадцать шесть. Пусть висят.

Мы ушли за час пятьдесят.

«Хальдер» пришёл на пустое место, где висело двадцать шесть неподвижных вымпелов имперского флота, ни один из которых не отвечал на запросы, не двигался и не проявлял никаких признаков жизни.

Он расстреливал их сорок минут.

Я знаю точно, потому что оставил на позиции автоматический ретранслятор, и мы слушали это всей рубкой, и в какой-то момент Штоф начал икать от смеха, и его пришлось вывести.

Крейсер «Тёща» продержался под огнём главного калибра тяжёлого крейсера типа «Хальдер» дольше всех — три залпа, потому что пена гасит удар, а обломки продолжают висеть и давать отметку.

За неё пили потом отдельно.

Убитых у нас было девять.

Четверо — экипаж катера Ежова. Трое — абордажники на «девятом», где их встретили морской пехотой. Двое — на «Стремительном», от прямого попадания в кормовую галерею.

В той самой галерее, которую мы вымыли от нечего делать.

Я стоял над списком и читал фамилии.

Ежов Павел Ильич, двадцать лет. Строка в личном деле: «угон транспортного средства, самовольная отлучка».

Я сорок лет подписывал такие списки. У меня были кампании, где список занимал двадцать страниц, и я подписывал их и шёл спать, потому что не спать было нельзя, а не подписывать было бессмысленно.

Тело девятнадцати лет вело себя иначе. Тело девятнадцати лет держало этот лист и дрожало, и мне пришлось положить его на стол, чтобы никто не заметил.

— Ваше благородие, — сказал Бурый от двери. — Разрешите.

— Да.

— Люди спрашивают, будет ли поверка сегодня.

Я смотрел на него.

У Бурого был разодран рукав и свежий шов через бровь, и он стоял так, будто ничего не произошло, потому что он тоже подписывал такие списки, только в другом звании.

— Будет, — произнёс я. — Через час.

Их было двести тридцать один.

Стояли в ангаре — грязные, некоторые перевязанные, все живые.

Я вышел и долго молчал.

— Девять человек, — сказал я наконец. — Ежов, Тимченко, Малой, Скворец. Гринь, Ильясов, Батура. Ковальчук, Дёмин.

Тишина.

— Я обещал вам, что не потрачу ни одного человека ради красоты. — Я обвёл их взглядом. — Я сдержал слово. Все девятеро погибли не ради красоты. Они погибли, потому что четырнадцать боевых кораблей Конкордата пошли на нас, а мы стояли у них на дороге.

Пауза.

— Мы взяли пять кораблей. Три сдались. Три уничтожены. Против нас было четырнадцать вымпелов, включая тяжёлый крейсер, и мы потеряли девять человек и один катер.

Я сделал шаг вперёд.

— Запомните эту цифру. Девять. Потому что во втором штурме Тарниса, о котором вам всем рассказывали, империя потеряла четыре тысячи двести человек и не взяла ничего.

Гул. Тяжёлый, низкий.