Книга Маршал в чужом мундире, страница 48 – LLM Соавтор, Александр Фрост

— Госпожа Гарц. Вы понимаете, что своими сводками обеспечили противнику вашей страны пятьдесят три дня безнаказанности?

— Понимаю.

— Вас принуждали?

— Нет.

— Вам угрожали?

— Нет.

— Тогда объясните.

Гарц молчала долго.

— Мне предложили выбор, — сказала она наконец. — Первый вариант: станцию взрывают, я и восемнадцать моих людей едем на попутных куда-нибудь. Второй: станция работает, все живы, груз забирают. Мне честно объяснили оба.

— И вы выбрали второй.

— Я выбрала второй.

— Почему?

— Потому что в первом варианте станции нет, — отозвалась Гарц. — А во втором она есть, и, может быть, будет ещё лет двадцать. Господин следователь, я двадцать один год на диспетчерских узлах. Станции переживают все войны. Все, слышите? Меняются флаги на переборке, а третий контур течёт как тёк.

Вяземский что-то записал.

— Ещё вопрос. За пятьдесят три дня у вас была хотя бы одна возможность передать сигнал?

— Восемь, — заметила Гарц.

Секретарь перестал писать.

— Восемь? — переспросил Вяземский.

— Восемь. Я считала. — Гарц смотрела прямо перед собой. — Аварийный маяк — дважды, в первые сутки, пока они не разобрались в схеме. Служебный канал ремонтников — трижды. Один раз при передаче медикаментов. И дважды, когда сюда приходила инспекция.

— И вы не воспользовались ни одной.

— Ни одной.

— Почему?

Гарц перевела взгляд на меня.

— Потому что он держал слово. Двадцать девять экипажей. Каждому — бумажка с печатью. Господин следователь, я двадцать один год смотрю, как военные обращаются с гражданскими. Мне не с чем сравнивать, понимаете? У меня просто нет второго такого случая.

Вяземский долго молчал.

— Занесите дословно, — возразил он. — И, госпожа Гарц. Ваши показания я направлю в столицу отдельным приложением. Не обещаю, что это вам поможет. Но в бумагах останется.

— Через десять лет.

— Что?

— Ничего, — сказала она и посмотрела на меня.

Вечером Вяземский пришёл сам. Опять без секретаря.

Он сел, положил на стол тонкую папку и долго не открывал её.

— Господин мичман. Я хочу вам кое-что показать. Неофициально.

— Показывайте.

Он открыл папку и подвинул мне один лист.

Три строчки. Исходящий номер канцелярии Дома Нахимовых. Дата — сорок восьмые сутки.

Я прочёл.

Потом прочёл ещё раз.

Странная штука. Я знал это с самого начала — знал в тот день, когда прочёл приказ и понял, что это некролог. Я построил на этом всю кампанию. Я даже не считал это подлостью: это была обычная арифметика больших семей, и в моём мире её проделывали ровно так же, только с ядом и лошадьми.

И всё-таки, когда я увидел это на бумаге, с номером и датой, тело девятнадцати лет отреагировало по-своему. У меня зазвенело в ушах.

Не от обиды. Тут была не обида.

Я вдруг очень ясно увидел мальчишку, который умер за неделю до моего появления. Того самого, ленивого и глупого, с ресницами от матери, с засушенным цветком в столе и тремястами двенадцатью записями одной и той же гонки. Который девятнадцать лет никому не мешал.

Его столкнули с балюстрады. Потом, когда это не сработало, ему выписали приказ. А когда и это не сработало — написали вот эти три строчки.

— Господин мичман, — подтвердил Вяземский. — Вам плохо?

— Нет, — отозвался я. — Мне ясно. Это разные вещи.

Я положил лист обратно.

— Илья Борисович, зачем вы мне это показали?