Книга Маршал в чужом мундире, страница 49 – LLM Соавтор, Александр Фрост

— Потому что я хочу задать вопрос и получить честный ответ. — Вяземский сложил руки. — Вы знали?

— С первого дня.

— И всё равно пошли выполнять приказ?

— Я не пошёл его выполнять, — сказал я. — Я пошёл его использовать. Мне дали восемь кораблей, двести сорок человек и полную свободу, потому что за мной никто не собирался следить. Мёртвых не проверяют.

Вяземский медленно кивнул.

— Знаете, что я установил за эти дни? — спросил он. — Я запросил расчёт, на основании которого операция «Венец» была признана выполнимой.

— И?

— Его нет, — ответил Вяземский. — Не «утерян», не «не представлен». Его не существует. Операция была спланирована без единого расчёта. Ни оценки сил противника, ни расчёта снабжения, ни плана огневого обеспечения. Восемь вымпелов, штрафной экипаж, топливо в один конец и слово «штурмовать».

Он посмотрел мне в глаза.

— Господин мичман, я видел много скверного. Но я ни разу не видел, чтобы боевой приказ отдавали без расчёта. Это не халатность. Халатность — это когда расчёт плохой.

— Это умысел.

— Это умысел.

Мы помолчали.

— И что теперь? — спросил я.

Вяземский закрыл папку.

— Теперь у меня два дела вместо одного, — начал он. — Первое — ваше. Оно никуда не делось, и я доведу его до конца, потому что вы приказ не выполнили, и это факт. Второе — то, которое я открыл вчера. И оно, господин мичман, гораздо интереснее вашего.

Он встал.

— Илья Борисович. Один вопрос. Вы понимаете, против кого вы его открыли?

— Против Дома Нахимовых, — сказал Вяземский спокойно. — Четвёртый в очереди, распорядитель Дома, семьдесят лет связей в адмиралтействе.

— И вам не страшно?

Вяземский задержался у двери.

— Мичман. — Он не поднял глаз. — Мне пятьдесят один год. У меня выслуга, пенсия и дом в трёх часах от столицы. Меня нельзя понизить, потому что выше юридического департамента для меня ничего нет, и нельзя выгнать, потому что я знаю, где лежат дела за двадцать два года. — Он усмехнулся. — Я, господин мичман, примерно в вашем положении. Мне тоже нечего терять. Только я к этому шёл двадцать два года, а вам его выдали вместе с приказом.

Ночью я не спал.

Сидел за столом, разложив схему, и в третий раз пересчитывал сроки крепости.

Тридцать восемь процентов. Четыре тысячи человек. Шесть недель.

Что-то в этих цифрах меня беспокоило с самого начала, и я никак не мог поймать, что именно.

Я взял лист и написал столбиком то, что знал о полковнике Тьене.

Тридцать лет службы. Из простых. Дважды отбил штурм полного флота. Не любим начальством. Любим гарнизоном. Отправил ремонтный борт на станцию, у которой четыре года течёт третий контур. Отказался от продовольствия для себя и принял для лазарета. Ответил на письмо и пошутил.

Я смотрел на этот список долго.

Потом отложил карандаш.

— Дурак, — сказал я вслух.

Шесть недель.

Я считал сроки крепости так, как считал бы их я. Как считал бы любой нормальный комендант: сидеть, экономить, ждать, надеяться на деблокаду.

Но Тьен не был нормальным комендантом. Тьен был человеком, который не любим начальством и любим гарнизоном, и это означало ровно одно: деблокады он не ждёт. Он знает, что за ним не придут.

А человек, который знает, что за ним не придут, не сидит шесть недель.

Он выходит.

Пока у него ещё есть топливо на разгон. Пока экипажи ещё держатся на ногах. Пока в крепости не начали резать друг друга за паёк.