Книга Маршал в чужом мундире, страница 69 – LLM Соавтор, Александр Фрост

— Хорошо выглядишь, — сказал Аркадий мне на ухо.

— Стараюсь. Спасибо за ходатайство, брат.

Он на мгновение сбился — самое короткое мгновение, четверть удара сердца, я почувствовал его плечом.

— Семья есть семья, — кивнул Аркадий.

— Именно. Именно так я и подумал, когда его прочёл.

Мы разжали объятия и пошли к караулу, улыбаясь, плечом к плечу, и объективы провожали нас всю дорогу.

Столичная хроника, вечерний выпуск:

«Возвращение героя Тарниса: трогательная встреча братьев Нахимовых на орбитальном терминале. Дом Нахимовых подтверждает древний девиз: флот — это семья, семья — это флот».

Ниже, мелким шрифтом, в разделе судебных известий:

«Рассмотрение дела № 14 назначено на восьмое число. Слушания объявлены закрытыми».

Дом Нахимовых встретил меня запахом.

Странная штука память тела. Я не помнил этих коридоров — Митькина память мне не досталась, я шёл по плану, который выучил ещё на «Стремительном» по страховым чертежам из архива Пухова. Но когда двери закрылись и меня накрыло запахом — воск, старое дерево, что-то цветочное из оранжерей, — тело отреагировало раньше меня.

У меня сжалось горло.

Не у меня. У него. У девятнадцатилетнего мальчишки, который прожил в этом запахе всю жизнь и которому здесь ни разу не были рады.

Я постоял три секунды, пережидая, и пошёл дальше.

— Покои вам приготовлены в южном крыле, — говорил распорядитель, семеня рядом. — Его сиятельство примет вас в шесть. Портной прибудет в четыре. Церемониймейстер просил уведомить, что в четверг приём в честь вашего…

— Где мои прежние комнаты? — спросил я.

Распорядитель сбился с шага.

— Прежние?..

— Комнаты, в которых я жил девятнадцать лет.

— В северном крыле, но они… там не приготовлено, ваша светлость, там помещения для младших…

— Вот и хорошо, — произнёс я. — Вещи несите туда. Марфе Игнатьевне — комнату рядом и доступ на кухню.

— На кухню?! — Распорядитель побледнел. — Ваша светлость, кухней заведует метрдотель Огюст, он не потерпит…

— Захар, — сказал я.

— Здесь.

— Проводите Марфу Игнатьевну на кухню. Если метрдотель Огюст не потерпит — зафиксируйте, чего именно он не потерпел, и доложите мне.

Забегая вперёд: метрдотель Огюст потерпел. Более того, через две недели метрдотель Огюст записывал за Марфой Игнатьевной рецепты, а через месяц называл её «мадам Марфа́» с ударением на последний слог и защищал её борщ перед поставщиками, как родину.

Отец принял меня в шесть.

Князь Александр Петрович Нахимов, глава Дома, сидел в кресле у камина — настоящего, дровяного, что на орбитальной станции стоило, вероятно, как эсминец, — и смотрел на меня снизу вверх, потому что вставать не собирался.

Ему было семьдесят два. Сухой, прямой, с лицом, которое я уже видел, — в галерее, на двадцати портретах подряд, в той её части, где кончились победы.

— Дмитрий, — сказал он.

— Отец.

Мы смотрели друг на друга.

Я знал о нём всё, что можно узнать из бумаг: тридцать лет во главе Дома, ни дня службы, четыре удачных брака детей, состояние утроено. Умный, холодный, старый.

Он обо мне не знал ничего. И понимал это.

— Сядь.

Я сел.

— Ты изменился, — сказал князь.

— Война меняет.

— Не настолько. — Он разглядывал меня без всякого стеснения, как разглядывают лошадь. — Я видел твои детские табели. Я читал рапорты твоих наставников. Ленив, рассеян, безволен. Мальчик, о котором за девятнадцать лет ни один человек не сказал ни одного глагола действия.