Книга Маршал в чужом мундире, страница 68 – LLM Соавтор, Александр Фрост

Я посмотрел на парней. Лет по восемнадцать-двадцать, крепкие, за отца им было неловко, а за себя — нет.

— Как фамилия?

— Гердановы мы.

— Запомнил. Капитан, набора пока нет. Но он будет, и раньше, чем вы думаете. Следите за назначениями по Сурамскому округу.

— По какому округу?

— Скоро узнаете, — отозвался я. — Вся империя узнает, к сожалению.

Уже в каюте Пухов, слышавший всё, сказал задумчиво:

— Господин лейтенант, а ведь это четвёртый.

— Что четвёртый?

— Четвёртый случай за дорогу. Двое на первом узле спрашивали про службу, стюард вчера, теперь эти. — Он почесал переносицу. — Я посчитал: если экстраполировать на все транзитные линии, где ходят наши двадцать девять экипажей и двести шестьдесят отпущенных…

— Семён.

— …то у вас, господин лейтенант, по сектору стихийно образуется кадровый резерв тысячи на полторы. И вербовщиком работает ваша подпись.

— Семён, заведите реестр.

— Уже, — сказал Пухов и показал тетрадь.

Столицу я увидел на восемнадцатые сутки и не сумел сохранить лицо.

Она висела в пространстве — сама планета, голубая с белым, а вокруг неё в три яруса, кольцами, шли огни: верфи, доки, жилые станции, орбитальные сады, о которых я читал в справочнике и не поверил. Между ярусами шли потоки кораблей — сотни, тысячи огней, упорядоченных, как ни один порт моего мира.

Я стоял у иллюминатора долго.

— Красиво, — сказал Пухов рядом.

— Красиво, — согласился я. — Семён, вопрос. Сколько всего этого построено за последние сто лет?

Пухов прикинул.

— Процентов десять. Остальное старше.

— То есть девяносто процентов этой мощи построено, — сказал я, — когда империя ещё умела воевать.

— Получается, так.

— Запомните это, Семён. — Я отвернулся от иллюминатора. — Нам это ещё пригодится в спорах. Богатство — это замороженная победа. Здесь все об этом забыли, потому что мороз держится триста лет. А морозы, Семён, кончаются.

На орбитальном терминале нас встречали.

Я увидел их из галереи, пока шли на швартовку: почётный караул Дома в чёрно-серебряных ливреях, распорядитель с жезлом, толпа за оцеплением — настоящая толпа, человек четыреста, и над ней головизионные объективы на штативах.

— Ух ты ж, — сказал Пухов.

— Митенька, — сказала Марфа Игнатьевна с подозрением. — Это чего это они?

— Это, Марфа Игнатьевна, называется «триумф», — сказал я. — Меня встречают как героя.

— Так это ж хорошо?

Я смотрел на караул, на жезл, на объективы.

Пятьдесят восемь лет, площадь, мои полки идут парадным строем, толпа орёт так, что закладывает уши, и до кубка с вином остаётся четыре часа.

— Это прекрасно. Захар.

— Здесь, — сказал Бурый из-за плеча.

— Видите распорядителя с жезлом?

— Вижу.

— За ним, третий слева, человек в сером. Единственный, кто не смотрит на трап.

Бурый смотрел секунды три.

— Вижу, — повторил он. — Смотрит на галерею. На нас.

— Запомните лицо. Начинается вторая кампания.

Трап коснулся терминала, и створки пошли в стороны, и навстречу мне — раскрыв объятия, сияя, в парадном мундире с орденами, — шагнул мой брат Аркадий.

— Митя! — сказал он, и голос у него был тёплый, как хороший бульон. — Дома!

Он обнял меня — крепко, по-братски, на все объективы.

И я обнял его в ответ, ровно с той же силой, и поверх его плеча улыбнулся толпе, и толпа взревела.

Мы стояли, обнявшись, два брата, два Нахимова, и каждый из нас знал про другого всё.