Книга Натурщица, страница 40 – Эсми Де Лис

— Пожалуйста, не скрывай от меня ничего. – Он подходит ближе, кладет руки мне на плечи. – Я беспокоюсь за тебя.

— Все в порядке, – отвечаю я автоматически. – Мне просто нужно время прийти в себя.

Он не верит. Вижу это по его глазам. Он читает меня, страницу за страницей, ищет то, что я не хочу показывать.

— Слушай, – начинаю я, натянуто улыбаясь. – Девчонки зовут завтра на квест. Викторианское поместье. Хотим развеяться. Пойдешь с нами?

— Нет уж. Спасибо, – отрезает он холодно. – У меня есть дела гораздо важнее.

Я поднимаю брови.

— Что с тобой? Я просто предложила.

— Вы идете веселиться, словно все в порядке. – Его голос становится резким. – А я вижу, что с тобой что-то не так. Ты все скрываешь, Ли.

— Со мной все в порядке! – выпаливаю я слишком громко и быстро.

— Не ври. – Он сжимает кулаки. – Ты изменилась. Ты врешь всем, даже мне. Думаешь, я не замечаю?

Я отвожу взгляд, сцепляю руки за спиной, чтобы не выдать дрожь.

— Ты не поймешь меня.

— Так объясни. – Он делает шаг ближе. – Я же твой друг. Или мне перестать им быть?

— Рейз… – Я почти шепчу, потом выпрямляюсь. – Я не обязана отчитываться перед тобой за каждый шаг.

Молчание. Его лицо бледнеет, глаза темнеют. Несколько секунд тянутся, как вечность.

— Ты отталкиваешь единственного, кто остался рядом, – говорит он тихо.

Я не отвечаю. Только прижимаю руки к груди и отворачиваюсь к окну, чтобы не видеть, как Рейз уходит. Я хочу остановить его, но гордость сжимает горло. Квартира снова погружается в тишину, но теперь она становится вдвое мучительнее.

По вечерам я сижу в своей комнате за мольбертом. Последние несколько дней работаю над четырьмя картинами, и все это время Рейз не появляется. Не пишет, не звонит, не приходит. Его молчание давит, и от этой тишины внутри пусто. Чтобы не чувствовать ее, я просто рисую. Снова и снова. Не отпускаю кисть из рук.

Я смотрю на каждую из работ по очереди, но ничего не чувствую, кроме усталости. В них нет жизни, нет той душевной атмосферы, что раньше рождалась под моей рукой. Я пробую писать свободнее, меняю кисти, технику, темп, но все равно получается одинаково.

На одной – девушка с закрытыми глазами. На другой – серые улицы Серемора. Еще одна – натюрморт с яблоками и стеклянной вазой. Четвертая остается незаконченной. В углу торчат неровные мазки, я никак не могу свести их в единое целое.

Отхожу, потом снова приближаюсь, приглядываюсь к деталям, но все кажется мертвым. Я знаю, технически все сделано верно, но там нет меня. Ничего. Пустота.

Я кладу кисть, опускаюсь на стул и обхватываю голову руками. Все это похоже на бессмысленный ритуал. Я рисую, потому что должна, а не потому что хочу.

Раньше мои картины «дышали». Сейчас они просто бессмысленные пустые оболочки.

Я резко поднимаюсь. Подхожу к мольберту, срываю незавершенный холст и швыряю в угол. Краска еще влажная, алые мазки размазываются по белой стене.

Дыхание сбивается. Я бросаюсь к остальным работам, одну за другой снимаю их с подставок и прижимаю к стене. Потом, не выдержав, пинаю ближайшую, холст падает, ударяется о край стола и валится лицом вниз.

— Ненавижу, – вырывается у меня.

Я хватаю две картины сразу, волоку их к шкафу, пихаю внутрь, прижимая дверцы коленом. Еще одну запихиваю под кровать. Последнюю сжимаю за края, пальцы белеют от напряжения, и со всей силы наступаю в центр. Холст трещит под ногой.