Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 143 – Pauline Lents

У открытой двери он замер на одно мгновение, с поднятой рукой и лицом человека, который увидел, как из-под пальцев уходит не пленница и не жена его брата, а ответ, которого он ждал слишком давно.

4

Гертруда пошла к Лирхту почти сразу после того, как дверь закрылась за Готье и Паулин.

Галерея за её спиной оживала осторожно, без лишнего шума: служанки подметали пол короткими, нервными движениями, кто-то поднял с плит уроненный платок, младшие девочки жались к стенам и опускали глаза всякий раз, когда взгляд невольно тянулся к лестнице, по которой вниз ушли Готье и Паулин. Одного этого молчаливого смятения хватало, чтобы понять, кто всё видел и кто уже успел представить, чем может закончиться прогулка через лес без охраны и свидетелей.

Задерживаться среди шёпота не имело смысла. Ладонь на миг закрыла лицо, пальцы надавили на переносицу, затем спина выпрямилась, и шаги пошли служебным коридором к Лирхту. Найти его удалось быстро; доклад прозвучал без лишних слов: господин Готье увёл госпожу через задний выход, сам, без охраны; замечание было проигнорировано; направление — лес через задний ход.

Узкая дверь выходила к хозяйственному двору, где сырая земля уже держала свежие следы. Они тянулись от порога к деревьям, минуя главный двор и людские глаза. Лирхт остановился рядом со стеной так, чтобы видеть и тропу к лесу, и обратный путь в дом.

День был серым и мокрым. Воздух пах древесиной, дымом и железом. Лирхт стоял у стены и курил короткую травяную скрутку, почти не двигаясь; дым уходил в сторону леса тонкой серой нитью. Движение между деревьями он заметил сразу, опустил руку, бросил недокуренную скрутку в грязь и раздавил её каблуком.

Паулин бежала первой. Она вылетела из лесной темноты так резко, будто ветви гнались за ней следом и вот-вот сомкнутся на плечах. Платья было испачкано влажной землёй, волосы выбились из укладки, одна ладонь прижималась к груди, вторая то и дело срывалась к воздуху, к пустоте, словно тело искало опору раньше, чем разум успевал выбрать направление. Она не шла к дому — она спасалась, и это было видно в каждом сбитом шаге, в бледном лице, в широко раскрытых глазах, где ещё держался подземный жёлтый свет.

Следом появился Готье.

Он шёл быстро, но не бежал. Длинный шаг оставался собранным, дыхание — удержанным, лицо — напряжённым до болезненной неподвижности. Он держался на расстоянии, достаточном, чтобы не загнать её в новый крик, но слишком малом, чтобы потерять из виду. В этом сдержанном преследовании было больше тревоги, чем осторожности: он смотрел только на неё, жадно, почти болезненно, будто Паулин уносила на себе не страх, а ответ, который он успел заметить и ещё не успел вырвать.

На середине двора она всё-таки обернулась. Рывок получился резким, почти судорожным: плечи вздёрнулись, пальцы сжались у груди, и на одно мгновение расстояние между ними будто исчезло, возвращая не двор, не сырой воздух и не серый день, а его руки на её плечах.

Готье остановился сразу, не сделав последнего шага, который мог бы снова сорвать её в крик. Между ними осталось несколько десятков шагов, но это пространство не казалось пустым; оно натянулось тонкой, злой нитью, по которой страх шёл быстрее звука. Он поднял руки чуть выше пояса — не сдаваясь и не оправдываясь, только показывая, что не тронет её, если она сама перестанет бежать. Паулин не поверила этому жесту: лицо стало ещё бледнее, взгляд острее, и весь страх в ней сжался до животной готовности отпрянуть при первом движении.