Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 142 – Pauline Lents

Первым это выдало её тело: ярость ещё держалась на лице, но уже проседала под страхом; глаза расширились, дыхание сбилось и застряло где-то в горле, пальцы, секунду назад царапавшие его кожу, не сразу разжались и повисли между ними так неловко, будто сами не понимали, почему больше не бьют. Понимание не пришло, ответа тоже не было, и на месте всего, что могло бы объяснить этот внезапный разлом внутри, остался только дикий ужас перед ощущением, которому неоткуда было взяться.

Этого ему хватило: злость ушла с лица не сразу, а словно стекла внутрь, уступая место тонкой, опасной сосредоточенности; привычная мягкость черт сжалась, стала почти болезненной, и пальцы на её плечах не ослабли, а легли жёстче, удерживая её на месте. Взгляд всматривался в неё слишком близко и слишком жадно, считывая расширенные зрачки, сбитое дыхание, дрожь губ и весь этот чужой для неё ужас, который она ещё не успела назвать.

— Ты это почувствовала, — произнёс он тихо, почти неверяще; пальцы на её плечах сжались жёстче, и голос сорвался в нетерпеливый шёпот. — Ты знаешь, что это было? Говори! Ты вспомнила?

Тряска вернула тело раньше мысли. Паулин резко вдохнула, почти всхлипнула от испуга и ударила его по рукам, пытаясь вырваться уже не из злости, а от настоящей, животной паники.

— Отпусти меня! — заорала она, дёргаясь в его хватке. — Отпусти! Ты ненормальный!

На слове «ненормальный» голос сорвался так, что она сама испугалась собственной громкости. Одно плечо вырвалось из его пальцев, затем второе; обе ладони толкнули его в грудь, и она отступила к выходу, не сразу находя ногами направление. Движение следом вышло слишком быстрым, слишком прямым, и этого хватило, чтобы остаток самообладания окончательно рассыпался.

Она метнулась к двери, почти не чувствуя пола под ногами, но у самого порога животный страх вдруг ударил в другую сторону — не от него, а за неё, за ту рыжую, неподвижную хрупкость, которую нельзя было оставить среди ламп, ремней и чужих рук. Обернувшись к койке, она увидела Люси всё такой же неподвижной под жёлтым светом, с запястьями, стянутыми кожей, и волосами, распластанными по подушке, и этот неподвижный ужас обвинял сильнее любого крика.

— Люси, я вернусь за тобой! — выкрикнула она, уже пятясь к проходу, не отрывая взгляда от койки. — Слышишь? Я вернусь!

Рывок за ней последовал почти сразу: быстрый шаг, сорванное дыхание, резкое движение через свет лаборатории, от которого её тело напряглось только сильнее. В этом движении было слишком много не приказа, а голодного, почти панического желания удержать её, прежде чем она вынесет из этой комнаты то, что успело произойти между ними.

— Остановись! — голос ударил по лаборатории резко, громко, с истерическим надломом. — Стой!

Она отшатнулась так резко, будто сам звук мог схватить её за плечи. Грудь судорожно поднималась, пальцы сжимались в воздухе, и на одно мгновение весь проход перед ней превратился не в путь к лестнице, а в единственное место, где ещё можно было дышать без его рук на себе. Страх уже не разбирал, где вопрос, где угроза, где прикосновение; тело отвечало на всё одинаково — бегством.

— Не приближайся! — кричала она, пятившись назад и не сводя с него расширенных глаз. — Не подходи ко мне!

Шаги сорвались к лестнице — быстрые, неровные, почти слепые. Она поднималась, сбиваясь на железных ступенях, не оглядываясь, пока жёлтый свет лаборатории вытягивался за спиной длинной полосой и постепенно оставался внизу. Ещё несколько ударов подошв по металлу — и её фигура исчезла наверху.