Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 140 – Pauline Lents

Где-то в глубине щёлкнуло. За стеной прокатился сухой металлический лязг; одна за другой приоткрылись узкие заслонки, за решётками дрогнули фитили, и по камню потянулся слабый жёлтый свет. Лестница проявилась не сразу, а постепенно — сырая, крутая, с тёмными пятнами на краях ступеней.

— Очень умно, — сказал Готье, глядя на неё сверху вниз с почти ласковой язвительностью. — Идти вперёд, когда темно.

После этого он просто прошёл мимо, даже не протянув руки, и спокойно направился к двери, пока Паулин ещё сидела на холодном камне, чувствуя, как локоть начинает ныть от удара, а грязная влага уже проступает на ткани платья.

Взгляд, которым она проводила его спину, был чистой ненавистью.

У двери шаги остановились. Узкая железная створка была врезана в камень так глубоко, будто не закрывала помещение, а запечатывала его; ключ лёг в замок без спешки, и возня с механизмом затянулась почти демонстративно.

Подняться пришлось самой. Бедро отозвалось тупой болью, ладонь обожгло ссадиной, но ни выдоха, ни жалобы не последовало. Короткие шаги прозвучали по проходу, и вскоре за его спиной стало слишком тесно: она остановилась почти вплотную, молча, с тем нетерпением, которое уже ощущалось без единого слова.

Замок наконец поддался. Железная створка дрогнула, тяжело отошла внутрь, выпуская из-за порога холодный запах сырого камня, старой крови и травяной горечи. Готье вынул ключ, отступил в сторону и сделал широкий, почти издевательски учтивый жест рукой, будто пропускал её не в скрытую лабораторию, а в зал для приёма гостей.

— Прошу, — произнёс он мягко, чуть склонив голову. — Здесь находится твоя полудохлая сестричка.

Помещение за дверью оказалось светлее коридора. Не по-домашнему, не безопасно, а жестоко ясно: несколько масляных ламп горели за стеклянными колпаками вдоль стен, выхватывая из полумрака столы, полки, железные стойки, закрытые ящики и ряды сосудов с мутными настоями. Свет ложился низко, желтовато, оставляя углы тёмными, но середину комнаты раскрывал достаточно, чтобы здесь нельзя было ничего принять за случайность. Запах травяной горечи смешивался с сыростью, металлом и больничной чистотой, настолько старательной, что под ней всё равно проступало что-то человеческое и испорченное.

Койка с Люси стояла у дальней стены, под самым жёлтым пятном лампы, и сначала Паулин увидела не лицо, а рыжие волосы: спутанные, потускневшие, распластанные по серой подушке тонкими влажными прядями, словно долгие дни в этой мёртвой комнате вымыли из них прежний огонь. Узнавание ударило раньше, чем взгляд успел собрать остальное. Она сорвалась с места и почти подбежала к ней, уже видя за волосами лицо, исхудавшее до болезненной остроты, прозрачную бледность кожи, синеватые тени под глазами и веснушки, потемневшие на щеках ржавыми точками.

Губы Люси пересохли и потрескались; грудь едва поднималась от слабого дыхания, а запястья были закреплены к бокам койки широкими кожаными ремнями, слишком аккуратно затянутыми, чтобы это выглядело временной мерой. Она не была мертва, и именно это оказалось хуже: в теле ещё держалось тепло, в горле цеплялся редкий вдох, пальцы иногда вздрагивали мелко и бессмысленно, но всё живое в ней свелось к тонкой, упорной нитке, которую кто-то не перерезал лишь потому, что с живым телом удобнее ставить опыты.