Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 254 – Pauline Lents

Такие передышки длились недолго. Стоило ей поверить, что приступ миновал, как озноб снова сводил мышцы, виски начинало ломить, а воздух становился слишком плотным для вдоха. Порой болезнь исчезала настолько полно, что казалась дурным сном, но именно эта внезапная ясность пугала сильнее жара: боль и лихорадка будто намеренно отпускали её лишь затем, чтобы через несколько часов вернуться с новой силой.

Поскольку болезнь не позволяла ей спускаться к общему столу, еду начали приносить прямо в покои. Сначала это казалось удобством: подносы появлялись у постели утром, днём и вечером, сменяя друг друга почти так же незаметно, как свет за шторами. Однако уже после первых нескольких приёмов пищи стало ясно, что насыщение больше не приходит. Паулин опустошала тарелку, запивала всё водой или вином и почти сразу требовала следующую порцию, ощущая внутри ту же болезненную пустоту, с которой начинала есть.

Добавку приносили одну, затем вторую. Пустые блюда скапливались на столе, прислуга уносила их и возвращалась с новыми, а голод лишь становился злее. Он не напоминал обычный аппетит после болезни; пища будто исчезала внутри, не оставляя ни тяжести, ни тепла, ни хотя бы короткого облегчения. Стоило последнему куску пропасть во рту, как тело уже требовало продолжения, и ожидание следующего подноса превращалось в отдельную пытку.

Попытки ограничить её порции быстро закончились ссорами. Услышав однажды осторожное замечание, что на сегодня достаточно, Паулин медленно отложила ложку и посмотрела на служанку так, что та сразу пожалела о сказанном. Раздражение поднималось мгновенно, почти не оставляя места мысли: голос становился резче, пальцы сжимались на краю подноса, а простое промедление воспринималось как намеренное лишение еды. После нескольких таких сцен прислуга перестала спорить и лишь молча носила новые блюда, пока в покоях не начинало пахнуть остывшим мясом, хлебом и тяжёлым жаром больного тела.

Паулин металась по постели, то сбрасывая одеяло, то вновь натягивая его до самого подбородка. Простыни сбились под телом в тугой жгут, волосы прилипли к вискам, а комната каждый раз возвращалась иной: знакомый потолок сменялся чёрным сводом, за шторами будто кто-то стоял, в углах шевелились тени, которых не могло быть. Она уже не понимала, что из увиденного принадлежит бреду, а что действительно пробралось в спальню и теперь терпеливо ждёт, пока она перестанет сопротивляться.

— Симба, — прохрипела она, глядя туда, где между пологом и стеной на миг проступил тонкий детский силуэт. — Хватит прятаться. Ты слышишь меня и прекрасно знаешь, что я больше не отличаю твой голос от собственного бреда. Скажи, как разорвать кандалы. Скажи, где выход, пока от меня не осталось только бездыханное тело.

Жаркая дрожь прошла по ней так резко, что зубы стукнули друг о друга. Паулин стиснула челюсти, попыталась подняться и тут же рухнула обратно, захлебнувшись сорванным вдохом.

Тихий смех раздался совсем близко. Силуэт качнул головой, будто услышал не просьбу, а особенно удачную шутку, и начал растворяться в дрожащем воздухе. Следующий толчок пришёл уже извне: чьи-то руки крепко схватили Паулин за плечи и встряхнули, разрывая видение. Над ней склонилась перепуганная служанка, без конца повторявшая её имя, а чуть поодаль стояла Гертруда. Женщина молча переводила взгляд с мечущейся в жару Паулин на смятые простыни, на подушку, мокрую от пота, затем снова на её лицо. В глубокой складке между бровей читалось лишь одно: она совершенно не понимала, что происходит с госпожой. Лихорадка не походила ни на одну из тех, что ей доводилось видеть прежде, и именно это пугало сильнее всего.