Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 28 – Pauline Lents

Разворот был резким. Дыхание сбилось.

— Тебе важно это проговорить, — вырвалось гневно, — или ты просто получаешь удовольствие от процесса?

Шаг приблизился. Давление не усилилось, оно лишь оказалось ближе, ощутимее, будто расстояние перестало иметь значение.

— Ich prüfe nur, wer bellt — und wer wirklich beißt[1], — слова легли ровно, без нажима, как часть инструкции, давно выученной наизусть. — Пока слышен только шум.

Рывок последовал мгновенно. Поворот оказался слишком резким, продиктованным не расчётом, а необходимостью немедленного ответа.

За спиной не оказалось ничего. Пространство было пустым, неподвижным, равнодушным. Двор не отозвался ни движением, ни звуком; шаги исчезли без следа, присутствие растворилось так, словно его никогда и не существовало.

В груди сжалось холодное недоумение. Мысль мелькнула болезненно и некстати, цепляясь за единственное объяснение: галлюцинации, давление, последствия бессонных суток. Сознание пыталось удержать контроль, сваливая произошедшее на собственную слабость.

Злость вспыхнула вновь, ярче прежнего, уже без адресата. Под ней оставалось липкое, раздражающее ощущение — сказанное оказалось слишком точным, чтобы быть случайным.

День продолжился, не предложив ни выхода, ни объяснений.

Время поплыло вязко и однообразно, будто кто-то намеренно стёр границы между часами. Паулин не запомнила, когда плац наполнился людьми, когда прозвучали команды, когда тело автоматически встроилось в привычный ритм. Движения шли одно за другим, без пауз, без осмысления, словно она уже не решала, а исполняла. Удары выходили резче, чем требовалось, шаги — короче, чем учили, дыхание сбивалось, но она не замедлялась, упрямо удерживая темп, в котором мысль не успевала оформиться.

Слова, сказанные в пустоту, продолжали звучать внутри, возвращаясь снова и снова, меняя интонацию, обрастая новыми смыслами. Каждый взмах отзывался в плечах тупой болью, каждый поворот — раздражающим хрустом в суставах. Она ловила на себе взгляды, но не отвечала ни одному. Любая попытка контакта казалась вторжением, любая команда — лишним напоминанием о том, что день уже был прожит кем-то другим.

Когда занятия закончились, усталость не принесла облегчения. Она не чувствовала завершённости, только глухую пустоту, в которой одно утро легко заменялось другим. Паулин ушла раньше остальных, почти не осознавая направления. Коридоры базы тянулись одинаковыми отрезками, двери сливались, повороты повторялись, как в плохо запомненном сне. Мысль о том, что всё это уже было, раздражала сильнее боли в мышцах.

Комната встретила её тишиной. Паулин захлопнула дверь резче, чем собиралась, провернула засов и прислонилась лбом к холодному дереву. В груди нарастало давление, знакомое и тревожное. Сердце билось слишком быстро, дыхание сбивалось, образы прошедшего дня наслаивались друг на друга, теряя порядок и смысл. Она сжала кулаки, будто пытаясь удержать собственное тело в пределах, которые внезапно стали тесными.

Мысль возникла внезапно, почти испуганно: это не мир сжимается — это она сама уступает. Осознание обожгло сильнее усталости. Паулин резко выпрямилась. Рука на этот раз метнулась не к стене — кулак с силой врезался в собственное лицо. Удар вышел глухим, неправильно направленным, оставив во рту вкус крови и мгновенную вспышку белого шума. Тело качнулось, но она устояла, цепляясь за это ощущение, как за доказательство существования.