Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 398 – Pauline Lents

Продолжить ему не дали. Лирхт развернулся резко, без предупреждения, и кулак с тяжёлым хрустом врезался Готье в челюсть. Того отбросило на шаг; голова дёрнулась в сторону, а на губе сразу проступила кровь.

Проведя рукавом по разбитой губе, Готье посмотрел на оставшийся на ткани след крови и лишь коротко усмехнулся, будто другого исхода после своей реплики и не ожидал.

— Справедливо, братец, — признал он без обиды, чуть поворачивая челюсть и проверяя, не выбило ли чего лишнего.

— Идиоты, — подытожил Мордрагон.

Он прошёл к середине библиотеки, оттесняя ногой край перевёрнутого стола, и остановился на свободном месте. Ладонь поднялась перед собой; Тьма собралась вокруг пальцев густым маревом, потянулась вперёд и начала раздвигать пространство, вычерчивая в воздухе первые очертания прохода.

За некоторое время до того Паулин добралась до комнаты, куда Элара до сих пор её не водила. Здесь хранились книги, свитки и артефакты Света: полки уходили почти под самый потолок, между ними стояли узкие витрины, а на столах лежали вещи, назначение которых по одному виду было не определить. У дальней стены находился Альверий, перебирая несколько старых рукописей. Паулин остановилась у входа, окинула помещение заинтересованным взглядом и указала внутрь подбородком.

— Можно я тут немного осмотрюсь? — спросила она, уже заранее протягивая руку к ближайшему предмету.

— Осматривайся, — тот коротко кивнул, возвращаясь к рукописи. — Только, ради всего святого, ничего не разрушь.

Из ряда потрёпанных томов Паулин вытянула один, особенно старый, с рассохшимся светлым переплётом и стёртым знаком на обложке. Страницы пахли пылью и сухой кожей; письмо было непривычным, угловатым, с длинными выносными росчерками, так что первые строки пришлось разбирать почти по буквам.

Светом держится сотворённое, и без него всякая вещь теряет чин свой. Тьма же есть порча, не имеющая ни меры, ни истинного образа; она входит в живое, как отрава, и делает чужим то, чего сама породить не способна. Посему смешение с нею да почитается осквернением, а принявший её в плоть либо дух да не ищет оправдания, ибо не может быть чист сосуд, в котором поселился яд.

На лице Паулин проступил живой интерес, будто прочитанное не возмутило, а, напротив, зацепило. Книгу она не закрыла, лишь отошла на пару шагов к свече и, склонив голову над страницей, как бы между прочим спросила:

— Скажи, а как ты вообще осмелился бежать? Ты ведь, насколько я понимаю, служил ему. Тьме, которую сам презираешь вместе со всем, что с ней связано.

— Потому что я изначально любил Элару, — отозвался Альверий, не поворачиваясь от рукописей. — Чтобы оставаться рядом с ней, мне пришлось служить ему. Побег был вопросом времени, а не смелости.

— Угу… угу, — задумчиво протянула Паулин, словно действительно обдумывала ответ.

Тем временем край раскрытой страницы уже коснулся пламени. Бумага прихватилась огнём; она тут же зажала почерневший угол между пальцами, погасила его и совершенно невинно перевернула лист. Ещё один край приблизился к свече. Снова короткая вспышка, снова пальцы сомкнулись прежде, чем огонь успел расползтись или выдать её треском.

После резко захлопнула книгу; сухой хлопок разнёсся по комнате. Альверий тут же обернулся, раздражённо свёл брови и бросил на неё злой взгляд.