Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 97 – Pauline Lents

Наёмники работали молча. Никто не обменивался взглядами, не отпускал тяжёлых замечаний, не пытался скрыть брезгливость или, напротив, проявить усердие. Молчание делало их движения особенно точными, почти ремесленными. Лезвия входили в суставы и выходили уже с глухим, вязким звуком; верёвки, крюки, деревянные лотки, тяжёлое дыхание сквозь зубы — всё складывалось в деловитый, страшный порядок. Отделённые руки укладывали в сторону без церемонии, будто речь шла не о человеке, а о грузе, который следовало подготовить к отправке. Следом так же хладнокровно освобождали ноги. Голова легла последней, с той особенно оскорбительной будничностью, которой люди прикрывают самое тёмное своё ремесло. Камень под столом уже был усыпан густыми, потемневшими каплями; они не растекались, а тяжело висели на краях дерева и срывались вниз лениво, почти неохотно. Подвал принимал всё без возражений, без эха, без суда. Лишь рана на груди, оставленная Паулин, оставалась центром этой немой работы — первым разломом, из которого вытекла не только кровь, но и всякая видимость прежней человеческой формы.

Чуть поодаль, у узкого стола под стеной, Готье уже собирал инструменты. Металл тихо звякал о металл, когда длинные щипцы ложились рядом с ножами, крючья — в промасленую ткань, иглы — в узкий кожаный футляр. Движения оставались размеренными, почти ленивыми, словно происходящее вокруг не требовало ни спешки, ни оправданий. Кровь на тонких пальцах успела потемнеть у ногтей; он вытирал её тряпицей с той рассеянной аккуратностью, которая всегда выглядела у него особенно невыносимо вблизи чужой боли. Взгляд лишь раз скользнул по столу, по остаткам тела, по распахнутой, уже запёкшейся ране на груди Вивьен, после чего футляр был стянут ремнём, а последний нож — спрятан в складках тёмной ткани.

Шаги за спиной прозвучали резко, без предупреждения. Лирхт вошёл не как человек, спустившийся проверить работу, а как приговор, внезапно получивший плоть. Воздух вокруг него словно сразу стал теснее. Он приблизился быстро, почти вплотную, не отрывая взгляда от лица Готье, и вскинул руку мимо его плеча, коротко, жёстко указывая куда-то вверх, туда, где над каменным сводом оставалась поверхность, холодный двор и она. Жест вышел резким, отрывистым, словно сам вопрос был брошен не в лицо стоявшему перед ним человеку, а сквозь него — выше, к тому, что тот позволил или не остановил.

— Говори, Готье. Какую именно игру ты сейчас пытаешься вести с ней? — бросил Лирхт, не опуская руки; голос его звучал ровно, жёстко, и от этого становился лишь опаснее.

Каждое слово легло в тишину подвала как металлическая кромка. Никакой ярости напоказ, никакого срыва. Лишь холод, доведённый до такой плотности, при которой он начинал резать сильнее крика.

Готье медленно опустил тряпицу, не сразу отвечая. Кончик языка на мгновение скользнул по пересохшей губе; в лице не дрогнуло почти ничего, кроме едва заметной усталой тени у рта, больше похожей на презрение, чем на замешательство. Он проследил за этим коротким движением вверх, будто и без слов понял, о ком идёт речь, затем так же неспешно поднял глаза на Лирхта.

— Работа, — произнёс он ровно, будто не заметил ни этого жеста вверх, ни имени, которого Лирхт намеренно не произнёс. Взгляд его скользнул мимо, к столу, к распоротому телу, к почерневшей полосе засохшей крови на груди Вивьен, и лишь после этого он добавил с той оскорбительной ясностью, которая всегда означала одно: он уводит разговор туда, куда считает нужным сам. — Кто-то должен был закончить начатое.