Книга Волк в ее голове, страница 227 – Андрей Терехов

В ногах рождается лёгкое, пружинистое ощущение, будто у кузнечика, но остальное тело гудит колоколом. Я бездумно смотрю в трещину асфальта, пока она негативом не отпечатывается на сетчатке.

Как же.

Я.

Устал.

Языческие тени на дне трещины ветвятся, растут, горбятся — и в этом размеренном безмолвии нарастает низкий звук, от которого моя сущность дробится на части. Она подвергается радиоактивному распаду, разваливается кубиками Lego, и всей этой массой разрозненных деталей я…

— У-У-У-У-У…

… просыпаюсь.

Заунывно воет неведомое животное, и я не сразу соображаю, что гудит туманный ревун с моря. Его звук неприятно вибрирует в затылке и разбрасывает остатки дрёмы. Сквозь пелену в глазах мелькает белый, как невеста, мир.

Поначалу эта сказочная чистота видится продолжением сна, но в горле саднит, болит, першит, и меня скручивает от приступа кашля. Кажется, холод проник в каждую молекулу тела. Он замедлил кровь в сосудах, сковал льдом межклеточную жидкость — как в промерзающей зимой реке.

Я заснул.

Сел и заснул.

От усталости.

А с неба падает снег. Валит тяжёлыми хлопьями, и всё вокруг белым-бело.

Через силу я поднимаю голову. На жёлтой табличке с расписанием чернеет надпись «А 228». Рядом на столбе шуршит объявление Дианы — «ВНИМАНИЕ, ПРОПАЛА МАМА!», с которого смотрит Вероника Игоревна. На груди её застыло бисерное сердечко, обескровленное монохромным принтером из красного в серый; в волосах царит беспорядок, в глазах — мёртвая чернота.

Я перевожу взгляд на низ Приморского шоссе. Там оно переходит в Проспект 9 мая, там же в Приморку втыкается Меловой тракт. Если я прав, Вероника Игоревна дошла от вокзала по Проспекту 9 мая, свернула на Меловой тракт и поднялась к дому. А дальше?..

Что-то перекрывает свет, и я оглядываюсь на автобус-буханку. Он негромко шуршит по заснеженному асфальту, подъезжает к остановке и распахивает двери.

На табличке номера чернеют цифры «228». С водительского места на меня смотрит толстый-толстый мужчина лет сорока, с аккуратной бородкой и волосами, собранными в хвост.

— Ну и что сидим? — громко спрашивает он.

Я с трудом поднимаюсь, срываю объявление с Вероникой Игоревной и на негнущихся ногах подхожу к передним дверям.

— Н-не видели её? Конец марта. 29-го.

Мужчина хмурится, вглядывается в снимок. Качает головой.

— Точно не видели? Это очень важно.

— Такую не забудешь.

Такую пугающую? Такую красивую?

Я не решаюсь уточнить и спрашиваю, через сколько следующий 228-й (40 минут), сколько водителей на маршруте (трое). Выхожу из автобуса.

За спиной лязгает, громыхает. Звук мотора постепенно удаляется и пропадает в завываниях ветра, в гуле туманного ревуна.

Я прохожу пару шагов по твёрдой, мёрзлой земле к лесу. Метрах в шести, будто авангард, выстроились редкие берёзы, а дальше идёт ельник — тёмной, угрюмой стеной. Древней. Первобытной.

Ещё недавно здесь, возможно, шла Вероника Игоревна, и что-то двигалось за ней след в след.

И ключей у неё не было.

Меня передёргивает.

Я шмыгаю забитым носом и шагаю туда-сюда в ожидании следующего автобуса, в тщетных попытках согреться. Тело ломит, в горле горит, пульсирует.

Ну хорошо, допустим, мама Дианы 29-го марта пришла к своему дому.

Когда в тот день пришёл к нему я, в прихожей было темно, дверь стояла открытая.