Книга Волк в ее голове, страница 230 – Андрей Терехов

Хроническая зима.

Непреодолимая.

Зима, которая не отпускает, которая возвращается снова и снова, какое бы число не было на календаре.

Зима, от которой не сбежать, как Веронике Игоревне от своего преследователя.

Задыхаясь, я огибаю дом, продираюсь через кусты. Они царапаются, а я ломаю им ветки. У калитки скрючилась машина с логотипом башни на крыле: фары разбиты, шины спущены. Снег летит из одного проломленного окна в другое. На открытой дверце запекается отпечаток кровавой руки; крупные мужские следы, окружённые россыпью крови, ведут прочь, к городу — и пропадают в метели.

Я оглядываюсь, соображаю, что тут произошло. На пару секунд вьюга прячет от меня здание, а потом в белой завесе возникает просвет, и открывается надпись на двери: «Это мой дом!»

Моя ладонь обхватывает дверную ручку, и холод металла вытаскивает из памяти части прошлого — из дня, когда я приходил с ключами и эту же ручку нагрело солнце; из дня, когда я приходил с Дианой, и она сердито пыхтела за спиной.

Сейчас замка нет, его выломали с корнем, к чертям, а дверь заблокировали изнутри.

— Диана!

В доме что-то с грохотом падает.

Я дёргаю ручку сильнее, прикрываю тяжёлые веки, и перед ними возникает в расфокусе бесформенное пятно. Фарш из лицевых костей Вероники Игоревны, которой выстрелили в голову.

Казнили.

— Как же ты з-задолбала!

Я подбираю из снега корягу, засовываю коченелыми пальцами между проёмом и дверью и наваливаюсь всем весом. Доносится гнусавый «Крррык!», коряга падает на пол, и дверь натужно, со скрипом петель открывает дорогу в прихожую. Я переступаю сломанную швабру, которая, видимо и блокировала вход, и вглядываюсь в душный полумрак. Из-под ног вырывается игривый пёс-сквозняк: звенит ловушкой снов, напускает в дом снежной трухи и треплет саваны белых простыней, которыми укрыта мебель.

Диана чёрным огнём поднимается из лабиринта коробок: обернулась на шум и левой рукой убирает с лица чёлку. Правая рука — Диана прижимает её к груди — замотана обрывком ткани, на которой выступили багровые пятна. Я отмечаю это походя, вопросиком на задворках разума, и читаю оранжевую надпись на чёрном худи Дианы.

ВЫКАПЫВАЮ ЧЕРВЕЙ

И ОТПУСКАЮ ИХ

НА ВОЛЮ

Она смущается, будто её застали за чем-то неприличным, и уходит в свою комнату.

Я оглядываюсь на входную дверь. Мне чудится Диана в проёме — далёкая, окутанная дымом, на фоне голубого неба; Диана, над плечом которой серебрится луна.

Будто вчера это было.

Шею холодит с улицы, ноги и спину ломит от усталости. Я с усилием прикрываю дверь — шум ветра стихает — и, переступив дохлую муху, прохожу в комнату Вероники Игоревны.

Диана бродит между красным креслом и коробками: с шуршанием двигает их туда-сюда, открывает, выворачивает. На зелёный ворс цветными пятнами вылезают одежда, журналы, посуда. Рыжеватое фото с дня рождения Дианы. Черно-белое фото дедушки Дианы, украшающее теперь книгу Марины. От этих снимков веет таким равнодушием времени, такой неумолимостью, что трудно отвести взгляд.

— Че с рукой? — В горле першит, и новый приступ кашля — сухого, болезненного — разрывает мне грудь, пробивает потом. Отдышавшись, я хватаюсь за холодную стену.

— Про себя беспокойся, — отвечает Диана, смотря на меня не то с подозрением, не то с сочувствием.