Книга Волк в ее голове, страница 4 – Андрей Терехов

Я зажмуриваюсь и шпарю иглой по одеревенелому от холода пальцу.

— Вот сука!

Мой возглас замерзает с дыханием в морозном воздухе. Глазам делается тесно в орбитах, кожа на спине выпускает мураши. На мизинце набухает тёмно-алая капля.

— Чел, если ты ещё раз выругаешься, я заклею скотчем уши и с тобой месяц разговаривать не буду, — недовольно бурчит Диана и вновь складывает руки на груди. Ходить задом наперёд она не прекращает.

— Сорян. Хотя твоя мама вчера так сказала.

— Хочешь быть похожим на мою маму? Может, тоже в пустынь свалишь?

Голос у Дианы подрагивает, и я поспешно отвечаю нет, хотя у Вероники Игоревны это «вот сука» вчера вышло так смачно, что второй день приплясывает на кончике языка.

— И с кем она теперь пособачилась?

— Да не. — Я мажу кровью фигурку и выкидываю шприц. — Это когда мы гидростатикой занимались…

— «Занимались»?!?!

— Ну-у-у… — Я поднимаю взгляд на Диану и по её насупленному лицу догадываюсь, что разговор свернул на опасную дорожку. — Как бы…

— То есть моя мама учит тебя какой-то «гидре», и никто не подумал мне сказать?

— Не то чтобы учит… — Я перебираю слова, как сапёр проводки на бомбе. — Думал, ты знаешь.

— Похоже?

— Ладно тебе!

— Чего ладно? Почему я всё узнаю последней? Что наши предки встречаются — я узнаю в день переезда. Что моя мама решила жить в православной секте — я узнаю от твоего отца. Что моя мама занимается с тобой этим обдолбанным гидростроением, я узнаю…

— Гидростатикой.

Голос Дианы спотыкается, она глупо открывает-закрывает рот.

— Твоя мама — единственная училка, которая не зовёт меня «средним идиотом», — я развожу руками, — дебилом, бревном, буратино и тому подобными… нарицательными.

Диана демонстративно улыбается и продолжает путь задом наперёд — теперь уже обратно, от внешнего края лабиринта к центру. Минуты две проходят в молчании. Постепенно лицо Дианы разглаживается, и только губы её вытягиваются в трубочку. Лишь когда ушей достигает свист, я догадываюсь, что она продолжает обряд.

Насколько же всё это глупо.

Круги лабиринта медленно возвращают Диану к бочке, свист блуждает по нотам, пока не сливается с ветром в унисон. Возникает ощущение, что воздух поёт на древнем, мёртвом языке, звенит роем ледяных игл.

Бр-р-р.

Диана шагает к бочке, пересекая центр лабиринта, и вздымает руку с окровавленной куколкой. Свист оглушает, чёрные глаза выжидательно смотрят на меня.

Я поёживаюсь и заношу мужскую фигурку над огнём. Облизываю потрескавшиеся от мороза губы, бросаю взгляд на Диану.

Она кивает.

— Чтобы… — Я прочищаю горло и безуспешно стараюсь переорать хор Дианы и ветра: — Чтобы хоть по одному предмету у меня были нормальные оценки. Типа того…

Я морщусь от собственного неверия, от косноязычия и брезгливо, как грязные трусы, бросаю деревянную куколку в пламя. Она мгновенно исчезает в огне, и только сноп искр вырывается из недр бочки.

Звук ветра меняется, и я не сразу понимаю, что Диана перестала свистеть.

— Чтобы больше никогда моя мама… — она пристально смотрит мне в глаза, — чтобы никто никогда не оставлял меня одну!

Диана поправляет светло-ржавые пряди, которыми ветер укрывает её лицо, и подносит ножки куколки к потокам пламени. Две женщины зачарованно изучают друг друга: деревянную пожирает огонь, у живой — языки костра пляшут в чёрных глазах.