Книга Не надо боли, страница 96 – Лина Коваль

Коза.

Сапоги я помню, потому что трахал ее в них буквально три дня назад и делал это с особым, извращенным удовольствием.

— Съезди и купи, если пришла. У тебя ведь есть моя карта?

— Спасибо, — она удовлетворенно кивает. — Карта, конечно, есть. Я ее берегу и не пользуюсь нигде, только у Амины Алиевны.

— Можешь пользоваться, — усмехнувшись, отбираю у нее руку, чтобы припарковаться у торговой галереи. — Переживу.

Это правда.

Я аскет до мозга костей. При необходимости могу жить в коробке из-под телевизора, если в ней будет что-то, в чем можно сварить кофе и… музыка. Преимущественно классическая — под нее лучше всего ни о чем не думается и головная боль быстро проходит.

Эмилия — роскошь, к которой я совершенно не привык, но все больше утопаю в этом вязком болоте из цумовских сумочек, лакированных туфель и тонкого прозрачного белья.

Так уж получилось: в последнее время стал чертовым гедонистом.

Деньги, копившиеся на банковском счете годами банально за ненадобностью, наконец-то нашли свою счастливую обладательницу.

И это снова не про ее наигранность или алчность. Девочке действительно нравится осознавать свою неповторимость и женственность, меняться, завораживать мой взгляд, когда примеряет очередную шмотку от Амины.

На моих глазах происходит превращение девушки в красивую женщину. Нет, не гадкого утенка, потому что им она никогда не была. Случай Эмилии — когда молодая лебедь превращается в лебедь постарше: пограциознее и, надеюсь, поспокойнее, потому что не хотелось бы, чтобы она продолжала петь в ночных клубах.

— Куда это ты? — спрашивает загадочно, рассматривая вывески.

— Пойду куплю тебе мороженого в честь первого учебного дня, — ворчу, кивая в сторону мороженицы.

— Я ведь не ребенок, Ренат!.. — она снова дуется.

Все-таки нет бюстгальтера.

Пола пиджака в очередной раз приоткрывает высокую упругую грудь, обтянутую шелком, и я четко вижу затвердевший аккуратный сосок.

— Был ведь такой древний фильм, — Эмилия моего интереса не замечает, продолжает болтать без умолку. — «Дитям — мороженое, а… бабе — цветы». Как он назывался?..

— Древний, — усмехаюсь, одергивая ее пиджак от греха подальше и поправляя часы у себя на запястье. — «Бриллиантовая рука».

— Точно, он, — открыто улыбается. — «Смотри… не перепутай, Кутузов».

— Постараюсь.

Выйдя из машины, иду в цветочный магазин.

— Добрый день, — приветливо улыбается девушка-флорист. — Вам как обычно?..

— Как обычно, — киваю и, немного подумав, добавляю: — Только в два раза больше сделайте.

— Конечно.

Праздник ведь. Надо как-то отметить…

— Красивые, — говорит Эмилия в десятый раз, пока мы по уличным заторам добираемся до дома.

Удивительное она создание…

Я таскаю в зубах эти розы чуть ли не каждый день. Минимум две дюжины, сегодня — четыре. И все жду, когда она скажет, что они наскучили, а она восхищается всякий раз, будто бы в первый.

Вот и сейчас в бирюзовых глазах мерцают яркие вспышки удовольствия. Она что-то там приговаривает на своем на женском и проезжается кончиком носа по крупным бутонам, а нежно-розовый отблеск придает ее лицу перламутровый оттенок. Кожа жемчужной становится.

— Так много еще… обалдеть, — обнимает букет, еле удерживая его на коленях. — Я самая счастливая, Ренат. Спасибо тебе!..