Книга Сломанный пиксель, страница 41 – Элли Чэндлер

Отец молчит всё это время, но взгляд, брошенный на Артёма, красноречивее любых слов — презрение, смешанное с холодным осуждением человека, годами привыкшего оценивать чужую надёжность по фактам, а не по словам. Барабанит пальцами по подлокотнику кресла, единственное внешнее проявление сдерживаемых эмоций.

— Но это же Дима скинул мне, — бормочет Артём растерянно, будто до сих пор не способен связать увиденное с конкретным человеком. — Зачем ему такое вообще делать? Мы же друзья с университета, он на моей свадьбе шафером должен был быть.

Смотрю на него долго, чувствуя странное спокойствие вместо ожидаемой злости, будто вся ярость уже выгорела за прошедшие недели, оставив только холодную ясность. Странно осознавать, что перед этим самым разговором представляла себе совсем другую реакцию — крик, слёзы, взаимные обвинения. Вместо этого внутри разливается ровная, почти хирургическая точность.

— Чтобы ты меня бросил, — говорю тихо, без надрыва в голосе. — А он бы стал героем, утешающим меня после разрыва. Разве не логично для человека, месяцами собиравшего мои фотографии в отдельную папку на компьютере?

Артём открывает рот, закрывает снова, явно не находя слов для ответа. Мама тихо охает, прикрывая рот ладонью, а отец медленно поднимается с кресла, подходит к окну, стоит спиной ко всем, будто пытается справиться с накатившим гневом в одиночестве. Плечи у него напряжены, кулаки сжаты за спиной — знакомая поза сдерживаемой ярости, замеченная у него уже не в первый раз за последний месяц.

— Я... я не знал, — выдавливает наконец Артём, голос дрожит. — Честное слово, не знал. Мы дружим с восемнадцати лет, я бы никогда не подумал...

— Знаю, что не знал, — отвечаю ровно. — Но поверил ему сразу, без единого вопроса. А мне не поверил вообще, хотя знаешь меня не первый год. Даже секунды не дал на объяснения тогда, у родителей, помнишь?

Комната погружается в тяжёлое молчание, нарушаемое только тихим гудением ноутбука на экране да далёким шумом улицы за окном. Артём сидит, опустив голову, руки безвольно повисли между коленей, а я смотрю на него без прежней боли, только с усталым облегчением человека, наконец сказавшего всю правду вслух. Мама подходит, садится рядом со мной на диван, обнимает за плечи молча, без слов поддерживая каждым этим простым жестом.

Отец наконец оборачивается от окна, смотрит на Артёма долгим, тяжёлым взглядом, но ничего не говорит — молчание само по себе оказывается красноречивее любой отповеди. Артём поднимается медленно, будто ноги плохо слушаются, бормочет что-то невнятное про извинения и уходит к двери сам, не дожидаясь провожатых.

— Стой, — говорит Артём резко, останавливаясь у самой двери, разворачивается всем корпусом. — Я хочу ему позвонить. Прямо сейчас.

Рука так и застыла на дверной ручке, будто он сам не решил окончательно, уходить или остаться. Голос звучит уже не виновато — зло, с новыми интонациями, каких за весь вечер ещё не проскальзывало. Смотрю на него удивлённо, не ожидая такого поворота после недавней подавленности.

— Звони, — отвечаю, доставая телефон. — Только сначала напишу Антону, пусть подъедет с готовыми материалами. У него сравнение метаданных, оно тебе понадобится.

Артём кивает, садится обратно на диван, руки трясутся, пока набирает сообщение самому себе — что-то невнятное, судя по бормотанию под нос. Отец возвращается в кресло, скрещивает руки, явно заинтересованный неожиданным поворотом событий.