Книга Пленница Мардина. Турецкий ястреб, страница 54 – Вера Рудецкая

«Жди меня, – мысленно шепчу я. – Просто дождись меня».

Тишина сгущается, и я ловлю себя на том, что вслушиваюсь в каждый звук за дверью.

Почему же Шахин всё не возвращается?

Где он?

Три недели. Двадцать один день, похожий один на другой, как стёртые ступени местных лестниц. Сентябрь в Мардине доживает последние дни, цепляясь за лето с отчаянием умирающего. Город балансирует на грани – между палящим зноем, что всё ещё правит днём, и осенней прохладой, крадущейся с гор по ночам. Скоро придёт октябрь, и это хрупкое равновесие рухнет.

Солнце плавит камни медовых стен, выжигает воздух до звенящей прозрачности, превращая долину внизу в дрожащее марево, где тают очертания далёких деревень. Ветер доносит запах пыли и выгоревшей травы.

Но в моей комнате за толстыми стенами Таш-Конака царит прохладный полумрак. Сумрак склепа. Каменная прохлада пропитана запахом старого дерева и застоявшегося времени.

Ближе к вечеру я иногда выхожу на террасу. В эти мгновения, когда солнце клонится к горизонту, заливая город терракотой и золотом, Мардин кажется почти прекрасным – древним, величественным и бесконечно чужим.

Я живу в вакууме. Шахин исчез. Никто не говорит, куда он уехал и когда вернётся. Его имя в доме произносят шёпотом, с опаской оглядываясь на тени, словно он может материализоваться из воздуха в любой момент.

Но страшнее его появления – моё неведение.

Максим.

Имя брата пульсирует в висках каждый раз, когда я открываю глаза утром, и остаётся последним, о чём я думаю перед тем, как провалиться в беспокойный сон.

Голос женщины из телефона звучит в моей голове бесконечной, заезженной пластинкой. Жив ли он? Выписали ли его? Или он всё ещё лежит там, глядя в белый потолок и думая, что сестра его предала?

Я пытаюсь. В первые дни я пытаюсь умолять.

Когда девушка в зелёном платке – я узнала, что её зовут Эсра – приносит мне обед, я хватаю её за руку. Я не угрожаю, не кричу. Я плачу.

— Пожалуйста, – шепчу я, суя ей в ладонь золотой браслет, тот самый, который когда-то швырнула в Шахина. – Возьми это. Возьми всё, что есть в шкатулках. Только дай мне телефон. Один звонок. Пять секунд. Пожалуйста, Эсра. У меня брат болеет.

Она отдёргивает руку, словно золото раскалено. В её глазах плещется животный ужас.

— Нельзя, ханым, – лепечет она, пятясь к двери. – Запрещено. Шахин бей убьёт. Хюмейра ханым выгонит. Нельзя.

— Никто не узнает!

— Стены слышат, – шепчет она и выбегает, лязгнув замком.

Больше я не пытаюсь. Я понимаю: в этом доме страх перед хозяином сильнее жадности, сильнее жалости, сильнее всего. Мне отрезали язык, заткнули уши и завязали глаза.

Изоляция полная.

Я не вижу Мелек. Жива ли она? Наказана? Заперта в подвале? К ней меня не пускают. Я задаю вопросы стенам, но стены молчат. Каан тоже исчез. Видимо, приказ брата оказался сильнее его желания играть в благородного рыцаря. Я остаюсь совсем одна.

Хюмейра приходит раз в несколько дней. Она входит в комнату бесшумно, как змея, проверяя, не сошла ли я с ума, не натворила ли глупостей. И, кажется, рассчитывает на это.

— Когда? – спрашиваю я, сидя у окна и глядя на выжженную долину. Я даже не оборачиваюсь к ней. Сил на ненависть не осталось. Осталась только тупая, ноющая усталость.

— Терпение, – цедит она. – Вокруг дома полно охраны. Шахин поставил вдвое больше людей перед отъездом. Мышь не проскочит. Жди.