Книга Тень Сицилийского ястреба, страница 37 – Полина Каминская

Когда дверь кабинета наконец открылась, я подняла голову.

Первым вышел Рик.

Он не смотрел мне в глаза — вообще никуда не смотрел. Лицо у него было напряжённым, на лбу выступила испарина, хотя в доме было прохладно. Он прошёл мимо слишком быстро, почти бегом, словно хотел раствориться в коридоре и не существовать хотя бы несколько минут.

Следом вышел Маттео.

И он выглядел так, будто готов был сжечь этот дом дотла.

Я медленно поставила чашку на стол. Звук вышел слишком громким, резким, неестественным. Маттео остановился, и его взгляд упал на меня.

— Что случилось? — спросила я, заставляя голос звучать ровно.

Молчание растянулось.

Рик уже исчез в глубине коридора, и на кухне мы остались вдвоём. Воздух между нами стал плотным, почти осязаемым.

— Плохие новости, — наконец сказал Маттео.

Я прищурилась.

— Для кого?

Его челюсть напряглась. Казалось, он подбирал слова не потому, что не знал, что сказать, а потому, что любое слово было плохим.

— Для всех, — ответил он. — Особенно для тех, кто думает, что здесь можно устраивать вечеринки.

И в этот момент я поняла: то утро было последним, когда мы смеялись просто так.

Маттео

Я родился в мире, который большинство людей считает ожившей сказкой из журналов о роскошной жизни. Но для меня этот мир всегда пах полынью, старой кожей и мертвыми деньгами. Наш семейный особняк, вросший в скалы Сицилии, был не просто домом — это была цитадель из безупречно вытесанного туфа, окруженная виноградниками, за которыми никогда не ухаживали руки владельцев.

Отец был политиком — человеком с лицом из серого гранита, чье рукопожатие в министерских кабинетах Рима весило больше, чем золотой слиток. Мать — светская дива с фарфоровой кожей, чья улыбка на обложках Vogue была такой же фальшивой и холодной, как бриллианты «Графф» на её шее.

Они были вершиной пищевой цепочки. Они были воплощением респектабельности. И они были абсолютно, пугающе мертвы внутри.

Мое детство было упаковано в кашемировые коконы и шелковые простыни. Отсутствие родительского тепла компенсировалось избытком вещей: швейцарскими моделями поездов, отлитыми из золота, и породистыми пони, чьи имена я забывал быстрее, чем они умирали. Моими настоящими родителями были гувернантки в накрахмаленных передниках. Их забота была стерильной, профессиональной и леденяще бездушной. Я рос в вакууме, где тишина была настолько плотной, что по утрам её хотелось резать ножом, чтобы просто вздохнуть.

В семь лет я впервые совершил преступление против своего статуса — перелез через кованую ограду заднего двора, распоров ладонь об острое копье забора. Кровь была настоящей. Она была первым ярким пятном в моей серой жизни. Мне просто хотелось увидеть мир без фильтров родительских запретов. Этот побег стал моим крещением.

За высокими заборами вилл Сицилия не пахла жасмином. Я увидел изнанку: грязные лабиринты переулков, где воздух застоялся и смердел гнилью, рыбой и отчаянием. Нищета там не просто жила — она скалила зубы. В тех кварталах тебя могли избить просто за то, что твои туфли из телячьей кожи сияют ярче, чем солнце над Палермо.

Но страшнее всего было лицемерие. На ступенях величественных соборов, под сенью статуй святых, догнивали заживо калеки, протягивая скрюченные пальцы за милостыней. А через два квартала, в ресторанах с хрустальными люстрами, друзья моего отца объедались омарами под «Кристоффель», выбрасывая в помои больше, чем этот бедняк мог заработать за десятилетие. Эта дихотомия — роскошь, построенная на костях, — ударила по мне сильнее любого кулака.