Книга Невеста уральского ведьмака, страница 13 – Виктория Крафт

В бане было жарко. Парно. Пахло берёзой. И травами. Он помог мне сесть на лавку. Потом вышел. На минуту. Я слышала: он что-то делает. За дверью. Шелестит. Звенит. Вода. Ведра.

Вернулся. В руках — ковш. С водой. Горячей. И веник. Берёзовый. Свежий. Пахучий.

— Ложись, — сказал он. — На лавку. На живот. Буду парить.

Я легла. Медленно. Осторожно. Щека — на дерево. Тёплое. Гладкое. Пахнет берёзой. И дымом. И им. Я закрыла глаза. И почувствовала: его руки. На спине. Мокрые. Горячие. Веник. Лёгкий. Быстрый. Он парил меня. Долго. Медленно. Сверху вниз. Вдоль позвоночника. По лопаткам. По бокам. Он не говорил. Только парил. И дышал. Тяжело. Как будто ему было трудно. Как будто он боролся с собой. Как будто он делал что-то, что давалось ему не легко. Но делал. Потому что надо. Потому что — лечил.

Потом он взял ковш. И полил меня. Горячей водой. Медленно. По спине. По плечам. По шее. Вода стекала. Жгла. Но это было хорошо. Это было — жизнь. Это было — очищение. Он лил и лил. И что-то шептал. Тихо. Под нос. Заговор. Или молитву. Или просто слова. Которые я не понимала. Но слышала как речь текла плавно с добром.Слова — лечат.

Потом он сказал:

— Всё. Хватит. Одевайся. Я выйду.

Он вышел. Я осталась одна. В бане. В пару. В тепле. Я лежала. И чувствовала: тело. Моё тело. Оно стало другим. Лёгким. Чистым. Живым. Как будто жаба вышла. Вся. До конца. Как будто вода смыла не только пот. Но и боль. И слабость. И страх. Я медленно села. Потом встала. Ноги держали. Руки не дрожали. Я сделала шаг. Потом ещё один. Потом ещё. Я шла. Сама. Без его руки. И это было — чудо. Маленькое. Но чудо.

Я оделась. Медленно. Вышла. Он ждал. На улице. Спиной. Смотрел на лес. На сосны. На небо. Я подошла. Встала рядом. Он обернулся. Посмотрел на меня. Долго. Внимательно. Карий глаз — тёплый. Зелёный — холодный. И в них — что-то. Что-то, чего я не видела раньше. Радость. Настоящая. Не кривая. Не горькая. Просто — радость.

— Стоишь, — сказал он. — Сама. Хорошо.

— Стою, — ответила я. — Сама.

Он улыбнулся. И я улыбнулась. Впервые. За всё это время. По-настоящему. Без боли. Без страха. Без жара. Просто — улыбнулась. Ему. Себе. Жизни. Уралу. Всему. И мы стояли так. Долго. Молча. Смотрели друг на друга. И в этом молчании было что-то. Что-то большее, чем слова. Что-то, что мы оба чувствовали. Но не говорили. Потому что рано. Потому что не время. Потому что — потом. Когда вылечусь. Когда окрепну. Тогда — поговорим. Тогда — скажем. Тогда — всё. А пока — просто стоять. Просто смотреть. Просто дышать. Вместе. И этого достаточно.

Карагайская станица стояла на берегу реки, в широкой долине, окружённой сосновыми борами. Места здесь были привольные — глаз не охватит. Река вилась, как серебряная лента, то прячась в омутах, то разливаясь по лугам, то снова сужаясь до быстрины, где вода шумела и пенилась на перекатах. По берегам — ивы, склонившие ветви к самой воде, будто пили её. За ивами — луга, пёстрые от цветов. А дальше — сосновые боры, высокие, смолистые, с ровными, как свечи, стволами. Они стояли стеной, молчаливые и древние, и смотрели на станицу, как смотрят старики на молодых — строго, но без злобы.

Дома в станице были крепкие, рубленные из лиственницы, с высокими крышами и резными наличниками. Над станицей возвышалась церковь — белая, с зелёным куполом, а рядом — колокольня. Улицы широкие, пыльные, с редкими берёзами. По утрам пахло дымом и хлебом. По вечерам — рекой и рыбой. А ещё — лошадьми. Казачьими лошадьми. Их здесь было много. И все — ладные, сытые, с блестящей шерстью.