Книга Новая хозяйка старой фабрики, страница 113 – Елена Романова

— Твоего мужа здесь не будет, — сообщил он.

И принялся жадно искать в моих глазах панику или отчаяние. А я лишь констатировала:

— Он никогда не любил бесполезно тратить время, ваше величество. А здесь все заранее предрешено.

Император поджал губы, его ресницы дрогнули, а взгляд углубился.

— Хороша же ты, баронесса, — сказал он скорее с сожалением, нежели с восхищением. — Я не желаю тебе вредить. Будь послушной и прими, наконец, постриг.

— Это ваше императорское повеление? Или совет доброго человека?

— Я давно не человек, — вымолвил он. — Очень давно. И нет больше женщины, способной воскресить его во мне. Поэтому не упрямься. Не хочу видеть, как тебя разденут и будут лупить у столба, словно паскудную девку. Ославишь мужа, и между мной и им расколется мир.

— Поэтично.

— Да, но это правда.

Я повернула голову, давя в себе злую усмешку. Солнечный луч падал через весь зал на пол — дрожал и напитывался сверкающими частицами.

— Вероятно, я должна пройти и через это, — сказала убежденно.

Что-то капнуло с моих ресниц. Надо же — слеза! Она впиталась в плотную ткань моего богато украшенного платья.

Рука Себастиана дрогнула, словно он хотел стереть мокрую дорожку на моей щеке.

— Видит Бог, я не хотел этого, — вымолвил он.

И вернулся на свое место хмурый и злой, облокотился локтем на подлокотник, сев боком, словно происходящее его мало трогало. Он посмотрел в окно и взмахнул пальцами, разрешая начать.

И вот тогда я узнала, что случилось пока я коротала дни и ночи в келье. Ко мне, наконец, был допущен законник и личный писарь. И они периодически комментировали, протестовали или опровергали вылетающие в воздух, как конфетти из хлопушки, обвинения.

Ведьма.

Лгунья.

Опороченная.

Изменница.

А я стояла, выпрямив спину. С лицом, вытесанным из камня.

И дрогнула только тогда, когда меня спросили:

— Нарушали ли вы клятву верности, данную перед ликом Всевышнего? Вы были верны собственному мужу, госпожа Корнуэлл?

Посмотрела на императора. Он все так же безучастно пялился в окно, но играющие на щеках желваки его выдавали.

Ждет.

На кой черт ему мои признания? Желает уколоть Кристиана именно так — мол, поглядите-ка, даже такому успешному мужчине, рьяному любовнику и почитателю порока, изменяет его некрасивая и несуразная жена, ища удовольствие в кроватях других мужчин.

— Нет, не была.

Смогла бы я сказать это «нет», если бы муж был здесь?

Если бы сидел среди этих алчущих зрелищ людей?

Смогла бы произнести это пресловутое «Нет», когда искала бы в его взгляде хоть что-то? Толику симпатии, восхищения, участия? Того, что когда-то было между нами. Пусть и недолго.

И снова одно и то же — обвинения, допрос, какие-то колкости в мой адрес.

Я смотрела на солнечный луч, который ближе к полудню перебрался на стену, и мне казалось, что упади я в него, растворилась бы без остатка.

После обеда в зал начали приглашать свидетелей. И я увидела, наконец, Клода Бэзила. Занять свое место за небольшой трибуной ему помогла стража. Сам он едва ли бы смог добраться — избитый, с синяками и порезами. На голове — ужасный шрам.

Я тихо взмолилась.

И тут, даже не взглянув на меня, он принялся рассказывать. Все, как на духу. И про Родерика, и про нас с ним — про то, что любил безбожно. Говорил он шепотом, дрожащим голосом и с такой болью, что в зале сделалось тихо. А потом сказал, что позабыл все и даже собственное имя, и лорд Ханнэм велел ему меня оболгать, внушал всякие гадости.