Книга Новая хозяйка старой фабрики, страница 115 – Елена Романова

— Он что-нибудь просил мне передать? — спросила я.

И внутри все сжалось.

Таша качнула головой, покраснела и увела взгляд.

— Ясно, — сказала я. — Еще бы. Наверно, он рассержен. Жена — гулящая…

— Зачем же ты так сказала, Ивушка? — нахмурилась Ташка.

Я только вздохнула — так быстро не объяснишь, что я попала между молотом и наковальней.

— Все пустое это, — сказала Таша. — Не ему тебя винить!

И вдруг поднялась с кровати, вцепившись пальцами в лиф платья.

— Прости, — промямлила она, боясь на меня смотреть.

— У него женщина?

Таша некоторое время молчала, а потом сердито выпалила:

— Молодая и наглая. Ничего не стесняется. На колени к нему лезет, целуется…

На секундочку — короткий миг — меня накрыло такой яростью, что скрипнули зубы. А потом я дала себе мысленную оплеуху — ведь Кристиан дал четко понять: «верность хранить не собираюсь». Следует своим заветам. А я своим — решила его не любить. Всем своим естеством — нет, и все тут. А оно, естество это, похоже не спрашивает.

— Слушай, — улыбнулась я, показывая, что ничуть этими новостями не расстроена. — Живот-то уже видно.

— Немного, — потупилась Таша.

— Клод твой… дурак! — выдала я. — Ну и мужики нам достались! Один хуже другого!

А потом я легла на свою койку, а Ташка села рядом и долго перебирала мои волосы. Я не могла избавиться от навязчивых картинок в голове: холодный помост, запах кожи, кровь, брызжущая на снег…

Выдержу ли я?

Смогу ли?

И вновь тот же самый вопрос куда-то в небеса: «Для чего я, вообще, здесь?»

Холодное утро.

Около десяти, наверное.

Пасмурно и снег — все мазками. Черный ворон вскинулся на шесток и замахал крыльями.

Колючая серая рубаха на белоснежном теле, лицо без грамма пудры и румян, гладкие темные волосы и обнаженные узкие ступни — на фоне свинцового неба, с которого срываются редкие снежинки, хрупкая женская фигурка на деревянном эшафоте.

Ветра нет.

Воздух густой и стоячий, словно кисель. Но сегодня тепло, не ниже нуля.

Хотела бы я сказать, что в моей голове была лишь стойкая уверенность в своей правоте и бесстрашное упрямство. Нет — я боялась, как любой человек, которому пришлось бы терпеть боль и унижение.

Я взошла по ступеням спокойно, не опуская глаз.

На людей, которые столпились вокруг, даже не взглянула. На трибуне, отведенной для знати, собрались те, кто меня судил. Под широким навесом с молодой красивой женщиной, которая была одета в белую шубку, восседал император.

Как только я посмотрела на Себастиана, он поддался вперед с вниманием, достойным коршуна. И помрачнел, словно вид женщины, которую он сам обрек на страдания, затронул какие-то струны в его душе.

— К столбу! — приказал императорский глашатай.

Обнаженные ступни чертовски замерзли.

С меня не сдергивают рубаху — император смилостивился, разрешив мне быть битой, но со всеми приличиями, ведь я — урожденная баронесса.

На столбе располагалась перекладина, к которой должны привязать мои руки. Я приблизилась к нему, сглатывая сухими губами.

Перекрикивая ропот толпы, глашатай зачитал обвинение.

И тут я посмотрела вокруг — дети, сопливые и грязные, с любопытством висящие на заграждении, перешептывающиеся горожане, бедняки и торговцы, служанки и работницы разных мастей, дворовые слуги и воины. Я увидела рыдающую на плече Маршала Ташу, нескольких моих работниц, Исаака Ханта. Сквозь толпу протиснулся мальчишка-Радим и закричал во все горло: