Книга Железная рука Императора, страница 36 – Мария Самтенко

— А можно мне как-нибудь пояснить ваш ассоциативный ряд?

Светлость отвечает не сразу:

— Сначала, Оленька, я думал про вас. Про то, что я не знаю никого лучше вас, но не суть. Потом я подумал про господина Райнера: интересно, доехал ли он до родни? И потом, соответственно, про козу. У меня она почему-то очень четко ассоциируется с этим господином.

Я прижимаюсь к нему, шепчу, что насчет козы совершенно точно нужно будет потом уточнить. Главное, не сейчас, потому что пока я хочу просто лежать.

Встреча с Василием у меня проходит в Кронштадте, на Якорной площади у Никольского морского собора. С непривычки приезжаю раньше и трачу свободное время, чтобы осмотреть окрестности: собор, здание Гостиного двора, памятник Петру Первому, многочисленные улочки и прочее, прочее. Погода, конечно, не располагает к прогулкам: холодно, мерзко, снег с дождем летит как будто сразу со всех сторон, и очень легко почувствовать себя революционным матросом.

Возвращаясь к собору, нахожу табличку с датой основания. Читаю, что его строил архитектор Косяков, долго думаю. Хотя, конечно, это я не всерьез. Собор красивый, а с фамилией кому угодно может не повезти.

Василий появляется на Якорной площади в назначенное время, минута в минуту: высокий, широкоплечий, усатый, с военной выправкой. По виду и обхождению этот человек напоминает что-то среднее между Степановым, князем Андреем Болконским и поручиком Ржевским (из-за усов).

Общаемся мы в ближайшей кондитерской. Когда Василий хочет церемонно поцеловать мне ручку, а чуть позже и оплатить счет за чай с пирожными – идея о раздельных счетах для этого мира слишком прогрессивна – я задаюсь вопросом «почему он до сих пор не женат»? Вроде и на маменькиного сынка не похож, что можно было предположить после беседы с Есенией. Да и в целом достаточно приятный человек. Но тот же светлость к тридцати пяти годам успел жениться четыре раза, а здесь что не так? Может, невесты не подходят под высокие стандарты родни?

Но я эту тему, конечно, не поднимаю: лучше осторожно уточнить у Степанова. И ручку для целования Василию не даю, а то мало ли чего. А тот только и рад состроить грустное усатое лицо и сказать, как он сожалеет из-за этой витающей в воздухе напряженности в отношениях между ним и светлостью.

— Вы все от него слишком много хотите, – говорю я, разламывая эклер чайной ложкой. – Михаил Александрович должен быть ангелом во плоти и любить всю родню. Включая, например, вас. Но он ведь не может себя заставить.

Василий отставляет блюдечко для чая, чтобы возразить:

— Что вы, Миша, наоборот, вечно думает, как всем угодить. В семье, на службе. Ему хочется, чтобы его за это полюбили.

— А как надо?

— Быть собой, – пожимает плечами Василий. – Это лучше, чем быть удобным.

Ну вот и что мне с этим сделать? Стукнуть его, что ли? Сидит, сплетничает, как старая баба, да еще и хвалится, что его любят таким, как он есть, а светлость, видите ли, нет! Ну вот бывает так с неродными детьми, но это не повод для снисходительной раздачи советов!

— Знаете, мне что-то вспомнился Достоевский с «Кроткой». Это же там ростовщик не разговаривал с молодой женой, чтобы она сама догадалась, какой он суровый, гордый, великодушный и страдает?

— Забавно, как у вас с ним сходятся вкусы. Миша тоже любит Достоевского. А мне ближе Толстой. А как вам «Господа Головлевы» Салтыкова-Щедрина? Маменька говорила, что в детстве Миша был похож на Иудушку.