Книга В аду нам не рады, страница 73 – Сергей Жарковский

Но Симакову было, разумеется, не до прелести танцующих женщин и чайных клиперов.

— Слушай мою команду. Секретную комнату связи открыть!

В эту самую минуту этого же числа этого же месяца ровно семнадцать лет спустя, Вадим Свержин сидел в баре мэра Беженска Николая Николаевича Петровича и думал обо всём этом сразу, то есть, ни о чём конкретно, но — вспоминал былое, что обычно себе запрещал. Он только что поговорил по телефону с писателем Шугпшуйцем, забавным восторженным и постепенно превращающимся в местного любимца толстяком, и тот подтвердил: видеозапись с ним, Свержиным, а также с Язовым и инопланетными трупами действительно существует, и её, запись, ему, Шугпшуйцу, наконец, доставили, и он её (запись) уже пять раз посмотрел и сделал восемь копий этой Записи, и пламенел Шугпшуйц энтузиазмом, и, кажется, считал, что уже раскрыл Главную Тайну Беды. Свержин, в отрезанном прошлом Верная Рука, а теперь, как это ни смешно, Фенимор, именитый трекер-старожил, никак не мог понять, почему он согласился завтра явиться к Шугпшуйцу, туда, к ним, на «Радио Zona», на нейтралку, в тайное место, посмотреть запись и непременно прокомментировать её.

Говорить правду Свержин, разумеется, не собирался. Запись, конечно, была подлинной, Свержин превосходно помнил — когда позволял Бубнилде открывать воспоминания до 1 марта 1990 года — потного майора с видеомагнитофоном «Электроника»^[38] (показавшимся тогда чудом чудным, что, между прочим, любопытно, поскольку настоящее чудо чудное, безголовое, Свержин уже сутки, к тому моменту как, и видел, и осязал, и обонял), и помнил красного, как варёный рак, Язова, и бледного, как ефрейтор, Симакова, и спокойного, как удав, шефа, и ошарашенных пацанов роты охраны, вооружённых почему-то экзотическими ППШ, и холод в мертвецкой помнил, и тяжесть пустого огнемёта, и зеленоватую кожу голых дядь Юрьивечивых инопланетян, и даже узор на туалетной плитке, которой было обделано сплошь всё в казематах «Паслёна-18» помнил. (Удивительно было только, что Житкур позволил записи записаться, обычно при нём и телефоны не работали, если он не хотел; Ватсон, жуткий меломан, исстрадался в самом начале по своим любимым «Дип пёрпл», изнылся до такой степени, что Житкур, остервенев, позвонил по «вертушке», и через неделю в бункер доставили проигрыватель с колонками и пачку новеньких пластинок — и «Дип Пёрпл», и «Пинк Флойд», и почему-то «Аквариум». Вот проигрыватель работал всегда.) Но и плести очередную легенду о тайнах Беды-Матушки Свержин не собирался тоже. В нём жило определённое чувство гордости, что от него ни единой легенды по рукам не пошло. Все эти «инопланетяне живут», «в живых останется только один», «Стругацкие всё знают, но не говорят», «Беда милостива», «мы, бедоване, новые люди», и всё подобное остальное. Это не от него.

И ведь не то чтобы он «продолжал исполнять приказ». Это была личная потребность не плодить дерьма, раз уж не можешь источать благовест. И немалая толика суеверия. Шефа воочию Свержин не видел уже почти десять лет, Ватсон куда-то делся почти пять лет как (хотя от него приходили дважды в год аккуратные открытки, на Новый год и на 8 марта – подъ******т Фенимора Ватсон в меру своей юмористичности). Подробностей конца странной судьбы Симакова^[39] Свержин не знал и не хотел знать, а физически проложить трек к «Паслёну-18» (как и к «девяносто первой», между прочим, а ведь даже «девятнадцатую» провесили-взяли!) так никому и не удалось, даже в самый разгар слухов о хранящихся там бидонах со «Стеллиным студнем»^[40], оживляющим мёртвых и избавляющим от любых болезней, и позже, после, — до сих самых пор не удалось, никому, и трупов трекеров больше, чем вокруг «восемнадцатки», наверное лишь в самом Капустине.